|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| So what if we had lost? It turned out we had other things to be proud of. We ate no ham. We kept matzohs in our lockers. Not really, of course, but if we wanted to we could, and we weren’t ashamed to say that u)e actually did! We were Jews-and we weren’t ashamed to say it! We were Jews-and not only were we not inferior to the goyim who beat us at football, but the chances were that because we could not commit our hearts to victory in such a thuggish game, we were superior! We were Jews-and we were superior!White bread, rye breadPumpernickel, challah,All those for Weequahic,Stand up and hollah! | Так что подумаешь — проигрыш. Зато мы можем гордиться другим. Мы не едим колбасу. У нас маца в буфете. Конечно, на самом деле никакой мацы у нас в буфетах не было, но она могла бы там быть, если бы мы захотели, и мы не стеснялись говорить вслух правду! Мы были евреи — и мы не стеснялись говорить об этом! Мы были евреи — и потому не только не были хуже гоев, громивших нас во время футбольной игры, но напротив — мы лучше их, ибо не собирались ложиться костьми ради победы в такой дикарской игре. Мы евреи, и мы — лучше всех!Белый хлеб и хлеб ржаной,Пышечки и хала!Викуахик наш родной —Слава тебе, слава! |
| Another cheer I learned from Cousin Hesh, four more lines of poetry to deepen my understanding of the injustices we suffered . . . The outrage, the disgust inspired in my parents by the gentiles, was beginning to make some sense: the goyim pretended to be something special, while we were actually their moral superiors. And what made us superior was precisely the hatred and the disrespect they lavished so willingly upon us! | Хеши научил меня еще одной здравице, еще одной строфе, которая углубила мое понимание обрушивающихся на наши головы несправедливостей… Ярость и омерзение, которое вызывали у моих родителей язычники, понемногу становилась объяснимой: гои претендовали на какой-то особый статус, в то время как на самом деле мы превосходили их в моральном отношении. А превосходство наше являлось следствием как раз той ненависти и того презрения, которое они столь щедро и с таким наслаждением обрушивали на нас. |
| Only what about the hatred we lavished upon them? | Только как же быть тогда с ненавистью, которую мы обрушиваем на их головы? |
| And what about Heshie and Alice? What did that mean? | Как быть с Хеши и Алисой? Что это означало? |
| When all else failed. Rabbi Warshaw was asked to join with the family one Sunday afternoon, to urge our Heshie not to take his young life and turn it over to his own worst enemy. I watched from behind a shade in the living room, as the rabbi strode impressively up the front stoop in his big black coat. He had given Heshie his bar mitzvah lessons, and I trembled to think that one day he would give me mine. He remained in consultation with the defiant boy and the blighted family for over an hour. “Over an hour of his time,” they all said later, as though that alone should have changed Heshie’s mind. But no sooner did the rabbi depart than the flakes of plaster began falling once again from the ceiling overhead. A door flew open—and I ran for the back of the house, to crouch down behind the shade in my parents’ bedroom. There was Heshie into the yard, pulling at his own black hair. Then came bald Uncle Hymie, one fist shaking violently in the air—like Lenin he looked! And then the mob of aunts and uncles and elder cousins, swarming between the two so as to keep them from grinding one another into a little heap of Jewish dust. | Когда все средства были исчерпаны, в дом пригласили равви Уоршоу. Он явился в воскресенье, чтобы убедить нашего Хеши не превращать свою жизнь в ад. Спрятавшись в гостиной, я наблюдал за тем, как равви важной поступью поднялся на крыльцо. Этот человек в большой черной шляпе готовил Хеши к бар-мицве, и я трепетал при мысли, что когда-нибудь это предстоит и мне. Равви беседовал с непокорным мальчиком и гибнущей семьей больше часа. «Больше часа своего времени», — повторяли потом все без устали, словно одно это обстоятельство должно было переубедить Хеши. Но не успел равви ретироваться, как с нашего потолка посыпалась штукатурка, с треском распахнулась входная дверь, — и я побежал в родительскую спальню, чтобы оттуда украдкой посмотреть, что будет дальше. Во дворе Хеши рвал на себе волосы. Потом появился лысый дядя Хаим, который яростно потрясал кулаком — в ту минуту он был вылитый Ленин, клянусь! А затем появилась целая толпа тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер, вклинившихся между отцом и сыном, дабы те не стерли друг дружку в две кучки еврейского порошка. |
| One Saturday early in May, after competing all day in a statewide track meet in New Brunswick, Heshie got back to the high school around dusk, and went immediately across to the local hangout to telephone Alice and tell her that he had placed third in the state in the javelin throw. She told him that she could never see him again as long as he lived, and hung up. | Однажды, субботним майским днем, вернувшись с длившихся целый день соревнований на первенство штата, Хеши уже в сумерки отправился на пятачок, где обычно собиралась молодежь всей окрути, и позвонил Алисе, чтобы сообщить ей о том, что он стал третьим призером в метании копья. Она ответила ему, что больше не хочет видеть его никогда в жизни, и повесила трубку. |
| At home Uncle Hymie was ready and waiting: what he had done, he said, Heshie had forced him to do; what his father had had to do that day, Harold had brought down himself upon his own stubborn, stupid head. It was as though a blockbuster had finally fallen upon Newark, so terrifying was the sound that broke on the stairway: Hesh came charging out of his parents’ apartment, down the stairs, past our door, and into the cellar, and one long boom rolled after him. We saw later that he had ripped the cellar door from its topmost hinge with the force of a shoulder that surely seemed from that piece of evidence to be atleast the third most powerful shoulder in the state. Beneath our floorboards the breaking of glass began almost immediately, as he buried bottle after bottle of Squeeze from one dark end of the whitewashed cellar to the other. | emp Дома дядя Хаим ждал сына во всеоружии: он сказал, что Хеши сам вынудил его пойти на это; что Гарольд сам накликал беду на свою упрямую, глупую голову, и потому дяде Хаиму пришлось пойти на крайние меры, чтобы отвести эту беду. Вскоре сверху донесся такой грохот, словно на Ньюарк упала фугасная бомба: Хеши выскочил из квартиры, изрыгая проклятия, промчался по лестнице, пролетел мимо нашей двери, метнулся в подвал… бумм! — раздался еще один громовой раскат… Мы потом осматривали дверь и обнаружили, что Хеши ударом своего плеча — которое теперь-то уж точно было, по крайней мере, третьим по силе во всем штате — сорвал массивную дверь с петель. Из подпола незамедлительно послышался звон стекла: это Хеши разбивал одну бутылку «Скуизи» за другой, запуская ими из одного угла в противоположную свежевыбеленную стену подвала. |
| When my uncle appeared at the top of the cellar steps, Heshie raised a bottle over his head and threatened to throw it in his father’s face if he advanced so much as a step down the stairway. Uncle Hymie ignored the warning and started after him. Heshie now began to race in and out between the furnaces, to circle and circle the washing machines—still wielding the bottle of Squeeze. But my uncle stalked him into a corner, wrestled him to the floor, and held him there until Heshie had screamed his last obscenity—held him there (so Portnoy legend has it) fifteenminutes, until the tears of surrender at last appeared on his Heshie’s long dark Hollywood lashes. We are not a family that takes defection lightly. | Когда на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал, возник силуэт моего дяди, Хеши замахнулся и на него бутылкой, грозя запустить ему стеклотарой прямо в физиономию, если тот посмеет сделать хотя бы еще один шаг. Дядя Хаим пропустил угрозу мимо ушей и принялся гоняться за сыном. Хеши петлял меж колосников и стиральных машин, по-прежнему потрясая бутылкой «Скуизи». Однако мой дядя загнал его в угол, припечатал к полу и удерживал в таком положении до тех пор, пока у Хеши не иссяк весь запас ругательств — удерживал его (как гласит семейная легенда Портных) пятнадцать минут, пока на длинных голливудских ресницах Хеши не задрожали слезинки, и он, наконец, покорился. Портные не из тех, кто сдается без боя. |
| That morning Uncle Hymie had telephoned Alice Dembosky (in the basement flat of an apartment building on Goldsmith Avenue, where her father was the janitor) and told her that he wanted to meet her by the lake in Weequahic Park at noon; it was a very urgent matter involving Harold’s health—he could not talk at length on the phone, as even Mrs. Portnoy didn’t know all the facts. At the park, he drew the skinny blonde wearing the babushka into the front seat of the car, and with the windows rolled up, told her that his son had an incurable blood disease, a disease about which the poor boy himself did not even know. That was his story, bad blood, make of it what you will . . . It was the doctor’s orders that he should not marry anyone, ever. How much longer Harold had to live no one really knew, but as far as Mr. Portnoy was concerned, he did not want to inflict the suffering that was to come, upon an innocent young person like herself. To soften the blow he wanted to offer the girl a gift, a little something that she could use however she wished, maybe even to help her find somebody new. He drew from his pocket an envelope containing five twenty-dollar bills. And dumb, frightened Alice Dembosky took it. Thus proving something that everybody but Heshie (and I) had surmised about the Polack from the beginning: that her plan was to take Heshie for all his father’s money, and then ruin his life. | Оказывается, в то утро, когда Хеши был на соревнованиях, дядя Хаим позвонил Алисе Дембовски (они жили в цокольном этаже дома на Голдсмит-авеню, в котором служил швейцаром Дембовски-отец), и сказал, что хотел бы встретиться с ней в полдень у озера в парке Викуахик; что это очень срочно, поскольку речь идет о здоровье Гарольда — он, дядя Хаим, не может говорить об этом по телефону, поскольку даже миссис Портная не до конца в курсе дел. В парке он пригласил эту худющую блондинку сесть на переднее сиденье его автомобиля, поднял все стекла, чтобы никто не слышал, и поведал Алисе о том, что сын его неизлечимо болен, что у него что-то с кровью, но бедный мальчик об этом пока не знает. Такая вот история, плохая кровь, выводы делай сама… Доктор сказал, что Гарольду нельзя жениться — никогда. Никто не знает, сколько лет еще отпущено Гарольду, но мистер Портной не хотел бы сознательно обрекать на грядущие страдания такую невинную молодую девушку, как Алиса. Чтобы хоть как-то смягчить удар, он хотел бы сделать ей небольшой подарок, которым Алиса может воспользоваться по своему усмотрению — кто знает, вдруг это позволит ей найти кого-нибудь другого… И дядя вытащил из кармана конверт с пятью двадцатидолларовыми банкнотами. И перепуганная глупышка Алиса Дембовски взяла тот конверт. Подтвердив тем самым то, в чем с самого начала были уверены все, кроме Хеши (и меня): полька вынашивала план, заключавшийся в охмурении Хеши ради денег его отца, и в последующем его разорении. |
| When Heshie was killed in the war, the only thing people could think to say to my Aunt Clara and my Uncle Hymie, to somehow mitigate the horror, to somehow console them in their grief, was, “At least he didn’t leave you with a shikse wife. At least he didn’t leave you with goyische children.” | Когда Хеши убили на войне, вся эта публика не нашла ничего лучшего, как смягчить горе тети Клары и дяди Хаима пронзительными словами утешения: — По крайней мере, он не оставил вас с невесткой-шиксой. По крайней мере, он не оставил вам внуков-гоев. |
| End of Heshie and his story. | Конец Хеши и его истории. emp |
| Even if I consider myself too much of a big shot to set foot inside a synagogue for fifteen minutes—which is all he is asking—at least I should have respect enough to change into decent clothes for the day and not make a mockery of myself, my family, and my religion. | Даже если я считаю себя настолько важной шишкой, что не могу соизволить зайти на пятнадцать минут в синагогу, — а это ведь все, о чем он меня просит, — то выказать элементарное уважение и не превращать себя, всю семью и мое вероисповедание в посмешище я просто обязан. И потому должен немедленно переодеться — хотя бы раз в год — в приличествующую праздничному дню одежду. |
| “I’m sorry,” I mumble, my back (as is usual) all I will offer him to look at while I speak, “but just because it’s your religion doesn’t mean it’s mine.” | — Прошу прощения, — бормочу я, повернувшись к отцу спиной (как водится), — но то, что это — ваша религия, еще не означает того, что это и моя религия. |
| “What did you say? Turn around, mister, I want the courtesy of a reply from your mouth.” | — Что ты сказал? Повернитесь-ка лицом к собеседнику, мистер. Я хочу удостоиться чести получить ответ лицом к лицу. |
| “I don’t have a religion,” I say, and obligingly turn in his direction, about a fraction of a degree. | — У меня нет религии, — говорю я, любезно оборачиваясь примерно на полградуса. |
| “You don’t, eh?” | — У тебя нет религии, да? |
| “I can’t.” | — Я не могу. |
| “And why not? You’re something special? Look at me! You’re somebody too special?” | — А почему? Ты что, какой-то особенный? Смотри на меня! Ты у нас какой-то особенный, да?! |
| “I don’t believe in God.” | — Я не верю в Бога. |
| “Get out of those dungarees, Alex, and put on some decent clothes.” | — Сними с себя эту спецовку, Алекс, и надень что-нибудь пристойное. |
random book preview
(Roth Philip, "Portnoys Complaint")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |