|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| “Sure!” It’s Billy, turned from the screen, his face boiling tears. “Sure!” he screams again. “If we had the g-guts! I could go outside to-today, if I had the guts. My m-m-mother is a good friend of M-Miss Ratched, and I could get an AMA signed this afternoon, if I had the guts!” He jerks his shirt up from the bench and tries to pull it on, but he’s shaking too hard. Finally he slings it from him and turns back to McMurphy. | – Конечно! – Это Билли отвернулся от экрана, в глазах слезы. – Конечно! – Кричит он снова. – Если бы мы были смелее! Я бы вышел сегодня, если бы смелости хватило. Мать и мисс Гнусен старые приятельницы, меня бы выписали до обеда, если бы я был смелее! – Он хватает со скамьи рубашку, пытается надеть, но у него дрожат руки. В конце концов он отшвыривает ее и снова поворачивается к Макмерфи. |
| “You think I wuh-wuh-wuh-want to stay in here? You think I wouldn’t like a con-con-vertible and a guh-guh-girl friend? But did you ever have people l-l-laughing at you? No, because you’re so b-big and so tough! Well, I’m not big and tough. Neither is Harding. Neither is F-Fredrickson. Neither is SuhSefelt. Oh — oh, you — you t-talk like we stayed in here because we liked it! Oh — it’s n-no use…” | – Думаешь, я хочу здесь оставаться? Думаешь, я не хочу в открытой машине с девушкой? А над тобой когда-нибудь смеялись люди? Нет, потому что ты сильный и спуску не даешь! А я не сильный и драться не умею. И Хардинг тоже. И ф-Фредриксон. И Се-Сефелт. Да-да… Ты т-так говоришь, как будто нам нравится здесь жить! А-а, б-бесполезно… |
| He’s crying and stuttering too hard to say anything else, and he wipes his eyes with the backs of his hands so he can see. One of the scabs pulls off his hand, and the more he wipes the more he smears blood over his face and in his eyes. Then he starts running blind, bouncing down the hall from side to side with his face a smear of blood, a black boy right after him. | Он плачет и заикается так, что больше ничего сказать не может; он трет руками глаза – слезы мешают ему смотреть. Он содрал на руке один струп и чем больше трет, тем больше размазывает кровь по глазам и лицу. Потом вслепую бросается по коридору, налетает то на одну стену, то на другую, лицо у него в крови, и за ним гонится санитар. |
| McMurphy turns round to the rest of the guys and opens his mouth to ask something else, and then closes it when he sees how they’re looking at him. He stands there a minute with the row of eyes aimed at him like a row of rivets; then he says, “Hell’s bells,” in a weak sort of way, and he puts his cap back on and pulls it down hard and goes back to his place on the bench. The two technicians come back from coffee and go back in that room across the hall; when the door whooshes open you can smell the acid in the air like when they recharge a battery. McMurphy sits there, looking at that door. | Макмерфи оборачивается к остальным, хочет что-то спросить и открывает рот, но, увидев, как они смотрят на него, тут же закрывает. Он стоит с минуту перед цепочкой глаз, похожей на ряд заклепок; потом слабым голосом говорит: – Мать честная. – Берет шапку, нахлобучивает ее на голову и занимает свое место на скамье. Двое техников возвращаются после кофе, идут в комнату напротив; дверь открывается – хуууп, – и слышен запах кислоты, как из аккумуляторной во время зарядки. Макмерфи смотрит на эту дверь. |
| “I don’t seem able to get it straight in my mind. …” 23 | – Что-то у меня в голове не укладывается… |
| Crossing the grounds back to the ward, McMurphy lagged back at the tail end of the bunch with his hands in the pockets of his greens and his cap tugged low on his head, brooding over a cold cigarette. Everybody was keeping pretty quiet. They’d got Billy calmed down, and he was walking at the front of the group with a black boy on one side and that white boy from the Shock Shop on the other side. | По дороге обратно в наш корпус Макмерфи плелся в хвосте, засунув руки в карманы зеленой куртки, нахлобучив шапку на глаза, задумчивый, с потухшей сигаретой. Все притихли. Билли Биббита тоже успокоили, он шел впереди между нашим черным санитаром и белым из шокового шалмана. |
| I dropped back till I was walking beside McMurphy and I wanted to tell him not to fret about it, that nothing could be done, because I could see that there was some thought he was worrying over in his mind like a dog worries at a hole he don’t know what’s down, one voice saying, Dog, that hole is none of your affair — it’s too big and too black and there’s a spoor all over the place says bears or something just as bad. And some other voice coming like a sharp whisper out of way back in his breed, not a smart voice, nothing cagey about it, saying, Sic ‘im, dog, sic ‘im! | Я поотстал, пристроился к Макмерфи и хотел сказать ему, чтобы он не волновался, сделать ничего нельзя – я видел, что какая-то мысль засела у него в голове и он беспокоится, как собака перед норой, когда не знает, кто там, и один голос говорит: собака, эта нора – не твое дело, больно велика, больно черна, и следы кругом то ли медведя, то ли еще кого не лучше. А другой голос, громкий шепот из глубин ее племени, не хитрый голос, не осторожный, говорит: ищи, собака, ищи! |
| I wanted to tell him not to fret about it, and I was just about to come out and say it when he raised his head and shoved his hat back and speeded up to where the least black boy was walking and slapped him on the shoulder and asked him, “Sam, what say we stop by the canteen here a second so I can pick me up a carton or two of cigarettes.” | Я хотел сказать ему, чтобы он не волновался, и уже рот раскрыл, как вдруг он поднял голову, сдвинул на затылок шапку, быстро догнал маленького санитара, хлопнул его по плечу и спросил: – Сэм, а не завернуть ли нам тут в лавочку, я бы сигарет взял блок-другой. |
| I had to hurry to catch up, and the run made my heart ring a high, excited pitch in my head. Even in the canteen I still heard that sound my heart had knocked ringing in my head, though my heart had slowed back to normal. The sound reminded me of how I used to feel standing in the cold fall Friday night out on a football field, waiting for the ball to be kicked and the game to get going. The ringing would build and build till I didn’t think I could stand still any longer; then the kick would come and it would be gone and the game would be on its way. I felt that same Friday-night ringing now, and felt the same wild, stomping-up-and-down impatience. And I was seeing sharp and high-pitched too, the way I did before a game and the way I did looking out of the dorm window a while back: everything was sharp and clear and solid like I forgot it could be. Lines of toothpaste and shoelaces, ranks of sunglasses and ballpoint pens guaranteed right on them to write a lifetime on butter under water, all guarded against shoplifters by a big-eyed force of Teddy bears sitting high on a shelf over the counter. | Мне пришлось догонять его бегом, и звон сердца взволнованно и тонко отдавался у меня в голове. Даже в столовой, когда сердце успокоилось, я продолжал слышать в голове его звон. Этот звон напомнил мне то, что я чувствовал на футбольном поле холодными осенними вечерами по пятницам, когда стоял и ждал первого удара по мячу, начала игры. В голове звенело все громче и громче, казалось, не смогу устоять на месте больше ни секунды, и тут – удар по мячу, и звон смолкал, и начиналась игра. Так же, как перед футболом, звенело сейчас, так же я не мог устоять на месте от нетерпения. И видел я так же четко и остро, как перед игрой или как тогда у окна спальни: все вещи обрисовывались резко, ясно, плотно, я уж и забыл, когда их так видел. Ряды тюбиков с зубной пастой и шнурков, шеренги темных очков и шариковых ручек с оттиснутыми прямо на них гарантиями, что будут писать вечно, и на масле, и в воде, – а чтобы охранять это от магазинных воров, высоко на полке над прилавком сидел глазастый наряд медвежат. |
| McMurphy came stomping up to the counter beside me and hooked his thumbs in his pockets and told the salesgirl to give him a couple of cartons of Marlboros. “Maybe make it three cartons,” he said, grinning at her. “I plan to do a lot of smokin’.” | Макмерфи, топая, подошел вместе со мной к прилавку, засунул большие пальцы в карманы брюк и попросил у продавщицы пару блоков «Мальборо». – А лучше три. – Он улыбнулся ей. – Собираюсь много курить. |
| The ringing didn’t stop until the meeting that afternoon. I’d been half listening to them work on Sefelt to get him to face up to the reality of his problems so he could adjust (“It’s the Dilantin!” he finally yells. “Now, Mr. Sefelt, if you’re to be helped, you must be honest,” she says. “But, it’s got to be the Dilantin that does it; don’t it make my gums soft?” She smiles. “Jim, you’re forty-five years old…”) when I happened to catch a look at McMurphy sitting in his corner. He wasn’t fiddling with a deck of cards or dozing into a magazine like he had been during all the meetings the last two weeks. And he wasn’t slouched down. He was sitting up stiff in his chair with a flushed, reckless look on his face as he looked back and forth from Sefelt to the Big Nurse. As I watched, the ringing went higher. His eyes were blue stripes under those white eyebrows, and they shot back and forth just the way he watched cards turning up around a poker table. I was certain that any minute he was going to do some crazy thing to get him up on Disturbed for sure. I’d seen the same look on other guys before they’d climbed all over a black boy. I gripped down on the arm of my chair and waited, scared it would happen, and, I began to realize, just a little scared it wouldn’t. | Звон в голове не прекращался до собрания. Я слушал вполуха, как они обрабатывают Сефелта, чтобы он отдал себе отчет в своих затруднениях, а иначе не сможет приспособиться («Все от дилантина!» – Не выдержав, кричит он. «Мистер Сефелт, если хотите, чтобы вам помогли, будьте честны», – отвечает она. «Но ведь для этого нужен дилантин; разве он не разрушает мне десны?» Она улыбается: «Джим, вам сорок пять лет…»), – И случайно посмотрел на Макмерфи, сидевшего в своем углу. Он не баловался колодой карт и не дремал над журналом, как бывало с ним на собраниях в последние две недели. И в кресле не сполз. Он сидел подобравшись, возбужденный и лихой, и переводил глаза с Сефелта на старшую сестру и обратно. Я смотрел на него, и звон в голове усиливался. Глаза его под белыми бровями превратились в две голубые полоски и стреляли туда-сюда, как за покерным столом, когда открывались карты. Я чувствовал, что с минуты на минуту он выкинет какой-то дикий фортель и неминуемо угодит в буйное. Такое же выражение лица я видел у других перед тем, как они набрасывались на санитаров. Я схватился за ручку кресла и ждал, боялся его выходки и в то же время чем дальше, тем больше побаивался, что никакой выходки не будет. |
| He kept quiet and watched till they were finished with Sefelt; then he swung half around in his chair and watched while Fredrickson, trying some way to get back at them for the way they had grilled his friend, griped for a few loud minutes about the cigarettes being kept in the Nurses’ Station. Fredrickson talked himself out and finally flushed and apologized like always and sat back down. McMurphy still hadn’t made any kind of move. I eased up where I’d been gripping the arm of the chair, beginning to think I’d been wrong. | Он сидел тихо и наблюдал, как они разделывают Сефелта; потом повернулся в кресле на пол-оборота и стал наблюдать за Фредриксоном, который хотел поквитаться с ними за то, что они клевали его друга, и несколько минут громко возмущался приказом хранить сигареты у сестры. Фредриксон выговорился, потом покраснел, извинился, как всегда, и сел. Макмерфи по-прежнему ничего не делал. Я отпустил ручку кресла, подумал, что ошибся. |
| There was just a couple of minutes left in the meeting. The Big Nurse folded up her papers and put them in the basket and set the basket off her lap on the floor, then let her eyes swing to McMurphy for just a second like she wanted to check if he was awake and listening. She folded her hands in her lap and looked down at the fingers and drew a deep breath, shaking her head. | До конца собрания оставалось несколько минут. Старшая сестра собрала бумаги, положила в корзину и переставила корзину с колен на пол, потом остановила взгляд на Макмерфи, словно хотела проверить, не спит ли он, слушает ли. Сложила руки на коленях, посмотрела на пальцы и глубоко вздохнула, качая головой. |
| “Boys, I’ve given a great deal of thought to what I am about to say. I’ve talked it over with the doctor and with the rest of the staff, and, as much as we regretted it, we all came to the same conclusion — that there should be some manner of punishment meted out for the unspeakable behavior concerning the house duties three weeks ago.” She raised her hand and looked around. “We waited this long to say anything, hoping that you men would take it upon yourselves to apologize for the rebellious way you acted. But not a one of you has shown the slightest sign of remorse.” | – Мальчики, я долго думала над тем, что собираюсь сказать. Я обсудила это с доктором и со всем персоналом, и, как ни огорчительно, мы пришли к одному и тому же выводу: за безобразия в связи с уборкой, произошедшие три недели назад, должно быть определено какое-то наказание. – Она подняла руку и огляделась вокруг. – Мы долго не заговаривали об этом, ждали в надежде, что вы возьмете на себя труд извиниться за недисциплинированность. Но ни в ком из вас не заметили ни малейших признаков раскаяния. |
| Her hand went up again to stop any interruptions that might come — the movement of a tarot-card reader in a glass arcade case. | Она опять подняла руку, чтобы не перебивали, как гадалка с картами в стеклянной будке. |
| “Please understand: We do not impose certain rules and restrictions on you without a great deal of thought about their therapeutic value. A good many of you are in here because you could not adjust to the rules of society in the Outside World, because you refused to face up to them, because you tried to circumvent them and avoid them. At some time — perhaps in your childhood — you may have been allowed to get away with flouting the rules of society. When you broke a rule you knew it. You wanted to be dealt with, needed it, but the punishment did not come. That foolish lenience on the part of your parents may have been the germ that grew into your present illness. I tell you this hoping you will understand that it is entirely for your own good that we enforce discipline and order.” | – Пожалуйста, поймите: мы не устанавливаем для вас правил и ограничений без того, чтобы тщательно взвесить их терапевтическое действие. Многие из вас находятся здесь, потому что не смогли соответствовать общественным правилам во внешнем мире, не готовы были принять их, пытались их обойти. Когда-то, возможно в детстве, вам позволяли пренебрегать правилами общества. Нарушая правила, вы сознавали свою вину. Вы хотели заплатить, нуждались в этом, но наказания не было. Неразумная снисходительность ваших родителей, возможно, и была тем микробом, который породил вашу болезнь. Я объясняю вам это, чтобы вы поняли: мы поддерживаем дисциплину и порядок исключительно ради вашего блага. |
| She let her head twist around the room. Regret for the job she has to do was worked into her face. It was quiet except for that high fevered, delirious ringing in my head. | Она повертела головой. На лице у нее изобразилось сожаление о том, что ей приходится делать. В комнате все стихло, только горячечный звон раздавался у меня в голове. |
| “It’s difficult to enforce discipline in these surroundings. You must be able to see that. What can we do to you? You can’t be arrested. You can’t be put on bread and water. You must see that the staff has a problem; what can we do?” | – В наших условиях трудно поддерживать дисциплину. Вы это, наверно, понимаете. Что же мы можем с вами сделать? Арестовать вас нельзя. На хлеб и воду посадить нельзя. Вы, наверно, понимаете, что персоналу непросто. Что мы можем сделать? |
| Ruckly had an idea what they could do, but she didn’t pay any attention to it. The face moved with a ticking noise till the features achieved a different look. She finally answered her own question. | У Ракли была идея, что можно сделать, но сестра его не слушала. Ее лицо поворачивалось с тиканьем и наконец приняло другое выражение. Она ответила на свой вопрос: |
| “We must take away a privilege. And after careful consideration of the circumstances of this rebellion, we’ve decided that there would be a certain justice in taking away the privilege of the tub room that you men have been using for your card games during the day. Does this seem unfair?” | – Мы должны отнять какую-то привилегию. Внимательно рассмотрев обстоятельства этого бунта, мы пришли к выводу, что справедливо будет, если мы лишим вас привилегии использовать днем ванную комнату для игры в карты. Справедливо, как вам кажется? |
random book preview
(Kesey Ken, "One flew over cuckoos nest")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |