|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| And indeed, as the soft October days slid away tranquilly one after another, in dim, misty dawns, noondays bright but veiled, and moist green twilights magically still, it seemed that there was to be no further combat over young Richard, that Dame Dionisia had thought better of the threat of law, and resigned herself to submission. She even sent, by her parish priest, a gift of money to pay for Masses in the Lady Chapel for her son’s soul, a gesture which could only be interpreted as a move towards reconciliation. So, at least, Brother Francis, the new custodian of Saint Mary’s altar, considered it. | И в самом деле, покуда один за другим спокойно проходили теплые октябрьские деньки с туманными ветрами, ясными, но не жаркими полднями и зеленоватыми сумерками, сырыми и таинственно безмолвными, — казалось, что борьбы за юного Ричарда больше не будет, что леди Дионисия наконец смирилась, осознав бесплодность угрозы судебного преследования. Старая леди даже прислала в аббатство своего священника. Тот привез от нее деньги в уплату за молебны, которые она просила отслужить в храме пресвятой Девы за упокой души своего сына, Оставалось только истолковать это как шаг на пути к примирению. По крайней мере именно так воспринял это брат Фрэнсис, новый хранитель алтаря девы Марии. |
| “Father Andrew tells me,” he reported after the visitor had departed, “that since the Savigniac brothers from Buildwas brought this Cuthred into her house she sets great store by his counsel, and rules herself by his advice and example. The man has won a great report for holiness already. They say he’s taken strict vows in the old way, and never leaves his cell and garden now. But he never refuses help or prayers to any who ask. Father Andrew thinks very highly of him. The anchorite way is not our way,” said Brother Francis with great earnestness, “but it’s no bad thing to have such a holy man living so close, on a neighbouring manor. It cannot but bring a blessing.” | — Отец Эндрю сказал мне, — доложил он аббату после того, как священник уехал, — что когда братья из Савиньи привели в дом к леди Дионисии этого Кутреда, она прониклась к нему доверием, с большим вниманием прислушивается к его словам и ничего не делает, не посоветовавшись с ним. Своей святостью этот человек завоевал всеобщее уважение и почтение. Говорят, он на старый манер дал обет строгости и теперь не выходит из скита, разве что в огород. И он не отказывает в помощи или просьбе помолиться никому — кто бы ни пришел. Отец Эндрю о нем очень высокого мнения. Жить в отшельничестве у нас не принято, но не так уж плохо иметь святого человека, живущего поблизости, в соседнем маноре. Нам остается только благословить судьбу. |
| So thought all the countryside, for the possession of so devout a hermit brought great lustre to the manor of Eaton, and the one criticism that ever came to Cadfael’s ears concerning Cuthred was that he was too modest, and at first deprecated, and later forbade, the too lavish sounding of his praises abroad. No matter what minor prodigy he brought about, averting by his prayers a threatened cattle murrain, after one of Dionisia’s herd sickened, sending out his boy to give warning of a coming storm, which by favour of his intercessions passed off without damage, whatever the act of grace, he would not allow any of the merit for it to be ascribed to him, and grew stern and awesomely angry if the attempt was made, threatening the wrath of God on any who disobeyed his ban. Within a month of his coming his discipline counted for more in the manor of Eaton than did either Dionisia’s or Father Andrew’s, and his fame, banned from being spread openly, went about by neighbourly whispers, like a prized secret to be exulted in privately but hidden from the world. | Того же мнения придерживалось большинство жителей округи, поскольку святой отшельник, живущий в Итоне, был гордостью манора, и единственное, что кое-кому не нравилось, как слыхал Кадфаэль, так это чрезмерная скромность Кутреда, сперва резко возражавшего, а потом и вовсе строго-настрого запретившего превозносить вслух его достоинства. Что с того, что наименьшим из сотворенных им чудес было отвращение посредством молитвы падежа скота в одном из стад леди Дионисии, где обнаружилась зараза? А еще он прислал как-то своего молодого слугу с предупреждением о буре, которая, благодаря его заступничеству, отбушевала, не принеся серьезного ущерба. И отшельник всегда настаивал на том, чтобы эти чудеса не смели относить на его счет, и чрезвычайно гневался, когда такие попытки все-таки предпринимались, угрожая карою господней всякому, кто ослушается. Еще и месяца не прошло, как Кутред появился в Итоне, а его влияние приобрело такое значение, какого никогда не было ни у леди Дионисии, ни у отца Эндрю, а слухи о его святости передавались, несмотря на все запреты, соседями из уст в уста, шепотом, как некая тайна, делиться которой можно было лишь с глазу на глаз. |
| Chapter Three | Глава третья |
| Eilmund, the forester of Eyton, came now and then to chapter at the abbey to report on work done, or on any difficulties he might have encountered, and extra help he might need. It was not often he had anything but placid progress to report, but in the second week of November he came one morning with a puzzled frown fixed on his brow, and a glum face. It seemed that a curious blight of misfortune had settled upon his woodland. Eilmund was a thickset, dark, shaggy man past forty, very powerful of body, and sharp enough of mind. He stood squarely in the midst at chapter, solidly braced on his sturdy legs like a wrestler confronting his opponent, and made few words of what he had to tell. | Время от времени Эйлмунд, эйтонский лесничий, захаживал в аббатство и докладывал на капитуле о проделанной работе и о своих проблемах и в случае нужды просил прислать монахов на подмогу. Однако помощь ему требовалась редко и, как правило, он ограничивался коротким отчетом. Тем не менее к концу второй недели ноября он вновь с утра пришел в аббатство, пасмурный и озадаченный. Похоже было на то, что какая-то страшная беда обрушилась на его лесные угодья. |
| “My lord abbot, there are things happening in my charge that I cannot fathom. A week ago, in that great rainstorm we had, the brook that runs between our coppice and the open forest washed down some loose bushes, and built up such a dam that it overflowed and changed its course, and flooded my newest planting. And no sooner had I cleared the block than I found the flood-water had undercut part of the bank of my ditch, a small way upstream, and the fall of soil had bridged the ditch. By the time I found it the deer had got into the coppice. They’ve eaten off all the young growth from the plot we cropped two years ago. I doubt some of the trees may die, and all will be held back a couple more years at least before they get their growth. It spoils my planning,” complained Eilmund, outraged for the ruin of his cycle of culling, “besides the present loss.” | Эйлмунду было лет за сорок, — с косматыми черными волосами, плотный, могучего телосложения, но при всем при том весьма сообразительный мужчина. Он стоял посреди зала капитула, чуть расставив мощные ноги, словно борец, который глядит в глаза противнику, и медленно, как бы с усилием, излагал суть своего дела. — Милорд, у меня происходят какие-то непонятные вещи. Неделю назад, как вы помните, была сильная гроза, так вот вода в дренажной канаве, что идет между нашей делянкой и большим лесом, подмыла несколько кустов, вот канаву и запрудило, она вышла из берегов, изменила русло и затопила посадки этого года. Едва я успел расчистить запруду, как выяснилось, что разлившаяся вода сильно размыла берега канавы и в итоге она совсем заплыла грязью. Вскоре я обнаружил, что на делянку забрались олени. Они погрызли все деревца, что мы посадили два года назад. Я думаю, многие саженцы погибнут, а выжившие задержатся в росте. Вся моя работа пошла прахом! |
| Cadfael knew the place, Eilmund’s pride, the farmed part of Eyton forest, as neat and well-ditched a coppice as any in the shire, where the regular cutting of six- or seven-year-old wood let in the light at every cropping, so that the wealth of ground cover and wild flowers was always rich and varied. Some trees, like ash, spring anew from the stool of the original trunk, just below the cut. Some, like elm or aspen, from below the ground all round the stump. Some of the stools in Eilmund’s care, several times cropped afresh, had grown into groves of their own, their open centres two good paces across. No grave natural disaster had ever before upset his pride in his skills. No wonder he was so deeply aggrieved. And the loss to the abbey was itself serious, for coppice wood for fuel, charcoal, hafts of tools, carpentry and all manner of uses brought in good income. | Кадфаэль знал те места — гордость лесничего Эйлмунда, — ухоженная часть Эйтонского леса, прочищенная, с целой сетью дренажных канав, лучшая в графстве лесная делянка, где регулярно производилась вырубка шести-семилетних деревьев, чтобы света хватало всякому дереву и росла густая трава со множеством лесных цветов. Некоторые деревья, такие как ясень, выращивались из побегов, росших прямо из старого пня. А такие как вязы и осины — из побегов, что вырастали вокруг пня. Кое-какие посадки заботами Эйлмунда превратились уже в настоящие рощи, и до сих пор ни одно стихийное бедствие не бросало искусному лесничему такого дерзкого вызова. Разумеется, он был сильно огорчен. Да и аббатству это грозило значительным ущербом, поскольку древесина с делянки шла на дрова, древесный уголь, черенки для инструмента, а также на всевозможные плотницкие и столярные изделия, что в целом приносило аббатству немалый доход. |
| “Nor is that the end of it,” went on Eilmund grimly, “for yesterday when I made my rounds on the other side of the copse, where the ditch is dry but deep enough and the bank steep, what should have happened but the sheep from Eaton had broke out of their field by a loose pale, just where Eaton ground touches ours, and sheep, as you know, my lord, make nothing of a bank that will keep out deer, and there’s nothing they like better for grazing than the first tender seedlings of ash. They’ve made short work of much of the new growth before I could get them out. And neither I nor John of Longwood can tell how they got through so narrow a gap, but you know if the matron ewe takes a notion into her head there’s no stopping her, and the others will follow. It seems to me my forest is bewitched.” | — Однако на этом мои несчастья не кончились, — мрачно продолжал Эйлмунд. — Не далее как вчера я обходил посадки уже с другой стороны, где с дренажной канавой все в порядке, воды в ней нет и берега не обвалились. И надо же такому случиться! Как раз в том месте, где посадки граничат с Итонскими землями, овцы проломили забор. А овцы, как вам известно, милорд, будут похуже оленей. Эти твари больше всего на свете любят обгрызать нежную поросль ясеня. И они уничтожили почти все, прежде чем я сумел выгнать их. Ни я, ни Джон Лонгвуд не понимаем, как овцы умудрились пробраться в такую маленькую брешь, но вы же знаете, что если суягной овце втемяшится что-то, ее не остановишь, а товарки пойдут за ней. Похоже, на мой лес кто-то напустил порчу. |
| “Far more like,” suggested Prior Robert, looking severely down his long nose, “that there has been plain human negligence, either on your part or your neighbour’s.” | — Скорее всего дело в обыкновенном человеческом небрежении, — строго сказал длинноносый приор Роберт. — Либо твоем небрежении, либо твоих соседей. |
| “Father Prior,” said Eilmund, with the bluntness of one who knows his value, and knows that it is equally well known to the only superior he needs to satisfy here, “in all my years in the abbey’s service there has never yet been complaint of my work. I have made my rounds daily, yes, and often nightly, too, but I cannot command the rain not to fall, nor can I be everywhere at once. Such a spate of misfortunes in so short a time I’ve never before known. Nor can I blame John of Longwood, who has always been as good a neighbour as any man needs.” “That is the truth,” said Abbot Radulfus with | — Отец приор, за много лет моего пребывания на службе в аббатстве еще не было случая, чтобы моя работа вызывала нарекания, — раздраженно сказал Эйлмунд со всей прямотой человека, знающего себе цену и знающего, что она известна аббату, перед которым он, собственно, и должен был держать ответ. — Я обхожу посадки каждый день, и по ночам тоже, но я не могу заставить дождь прекратиться и не могу быть повсюду одновременно. Столько бед сразу — такого со мной еще не бывало! И я не могу вменить это в вину Джону Лонгвуду. Он всегда был добрым соседом, о таком приходится только мечтать. |
| authority. “We have had cause to be thankful for his good will, and do not doubt it now. Nor do I question your skill and devotion. There has never been need before, and I see none now. Reverses are sent to us so that we may overcome them, and no man can presume to escape such testings for ever. The loss can be borne. Do what you can, Master Eilmund, and if you should feel in need of another helper, you shall have one.” | — Это чистая правда, — твердо сказал аббат Радульфус. — У нас есть все основания быть благодарными ему за его добрую волю и нет причин сомневаться в ней. И я ни в коем случае не подвергаю сомнению твои достоинства лесничего и твое усердие. В этом не было нужды прежде, и я не усматриваю необходимости ныне. Превратности судьбы посылаются нам затем, чтобы мы преодолевали их, и никто не должен надеяться, что ему удастся избежать эти испытания. Ущерб восполним, и ты, Эйлмунд, приложи к этому все свои силы. А если увидишь, что сам не справляешься, проси помощи и она будет тебе предоставлена. |
| Eilmund, who had always been equal to his tasks and was proud of his self-sufficiency, said thanks for that somewhat grudgingly, but declined the offer for the time being, and promised to send word if anything further should happen to change his mind. And off he went as briskly as he had come, back to his cottage in the forest, his daughter, and his grievance against fate, since he could not honestly find a human agency to blame. | Эйлмунд, который отлично знал свое дело и всегда гордился тем, что находится на своем месте, коротко поблагодарил аббата, но от помощи пока отказался, пообещав прислать известие, если случится что-либо еще из ряда вон выходящее. Быстрым шагом, таким же быстрым, как и пришел, он отправился обратно в лес, в свою сторожку, где жил с дочерью, и унес с собой недовольство судьбой, поскольку был не в состоянии назвать источник своих несчастий. |
| By some mysterious means young Richard got to know of the unusual purport of Eilmund’s visit, and anything to do with his grandmother, and all those people who had their labour and living about the manor of Eaton, was of absorbing interest to him. However wise and watchful his guardian the abbot might be, however competent his steward, it behoved him to keep an eye on his estate for himself. If there was mischief afoot near Eaton, he itched to know the reason, and he was far more likely than was the Abbot Radulfus to attribute mischief, however incomprehensibly procured, to the perversity or malice of humanity, having so often found himself arraigned as the half-innocent agent of misrule. If the sheep of Eaton had made their way into the ash coppice of Eyton not by some obscure act of God, but because someone had opened the way for them and started them towards their welcome feast, then Richard wanted to know who, and why. They were, after all, his sheep. | Таинственным образом юный Ричард прознал, по какому необычному поводу явился в аббатство Эйлмунд. Мальчик был также в курсе того, что поделывала его бабушка и все те люди, что жили и работали в окрестностях Итона. Все новости он впитывал как губка. Как бы ни был мудр и бдителен его опекун, аббат Радульфус, и как бы рачителен ни был его управляющий, Джон Лонгвуд, Ричард полагал необходимым приглядывать за своими владениями и самостоятельно. И раз уж у самых границ Итона случилась беда, он желал знать источник ее происхождения и куда более, нежели аббат, склонялся к тому, чтобы приписать эти несчастья, хоть и непонятно как произошедшие, порочности и злому умыслу людей, поскольку и самому ему не раз приходилось держать незаслуженно строгий ответ в тех случаях, когда он был почти не виноват. И если итонские овцы забрались на ясеневые посадки в Эйтоне не по воле божьего промысла, но в результате того, что некто умышленно открыл им путь и направил их к месту желанного для них пиршества, то Ричард желал знать, кто именно это сделал и зачем. В конце концов, это его собственные овцы! |
| Accordingly, he kept a sharp eye open for any new comings and goings about the hour of chapter each morning, and was curious when he observed, two days after Eilmund’s visit, the arrival at the gatehouse of a young man he had seen but once before, who asked very civilly for permission to appear at chapter with an embassage from his master, Cuthred. He was early, and had to wait, which he did serenely. That suited Richard very well, for he could not play truant from school, but by the time the chapter ended he would be at liberty, and could ambush the visitor and satisfy his curiosity. | Поэтому в часы капитула мальчик внимательно приглядывался ко всем входящим и выходящим и был немало удивлен, когда два дня спустя после прихода Эйлмунда заметил у ворот монастыря юношу, уже виденного им однажды. Тот очень вежливо просил разрешения пройти в зал капитула и передать послание своего хозяина, отшельника Кутреда. Прибыл он рановато и должен был ждать, чем и занимался теперь со смирением. Это было на руку Ричарду, поскольку прогуливать уроки он не мог, а вот когда капитул закончится и Ричард будет свободен, ему наверняка удастся подстеречь этого малого и удовлетворить свое любопытство. |
| Every hermit worth his salt, having taken vows of stability which enjoin him to remain thenceforth within his own cell and closed garden, and having gifts of foresight and a sacred duty to use them for his neighbours’ good, must have a resident boy to run his errands and deliver his admonitions and reproofs. Cuthred’s boy, it seemed, had arrived already in his service, accompanying him in his recent wanderings in search of the place of retirement appointed for him by God. He came into the chapterhouse of the abbey with demure assurance, and stood to be examined by all the curious brothers, not at all discomposed by such an assault of bright, inquisitive eyes. | Всякому святому отшельнику, давшему обет одиночества, надлежало неотлучно находиться в своем скиту и на своем огороде, используя данный ему дар предвидения на благо своих соседей. Такому отшельнику давали в услужение юношу, который исполнял его поручения и передавал людям его предостережения и слова порицания. Ясно было, что этот парень находился в услужении у Кутреда уже давно, ведь он прибыл в Итон вместе с ним, покуда тот искал подходящее место для своего уединенного жительства, уготованное ему господом богом. Юноша вошел в зал капитула как-то слишком уверенно и без тени смущения пред удивленными и взыскующими взорами братьев-монахов. |
| From the retired stall which he preferred, Cadfael studied the messenger with interest. A more unlikely servitor for an anchorite and popular saint, in the old Celtic sense that took no account of canonisation, he could not well have imagined, though he could not have said on the instant where the incongruity lay. A young fellow of about twenty years, in a rough tunic and hose of brown cloth, patched and faded—nothing exceptional there. He was built on the same light, wiry lines as Hugh Beringar, but stood a hand’s breadth taller, and he was lean and brown and graceful as a fawn, managing his long limbs with the same angular, animal beauty. Even his composed stillness held implications of sudden, fierce movement, like a wild creature motionless in ambush. His running would be swift and silent, his leaping long and lofty as that of a hare. And his face had a similar slightly ominous composure and awareness, under a thick, close-fitted cap of waving hair the colour of copper beeches. A long oval of a face, tall-browed, with a long, straight nose flared at the nostrils, again like a wild thing sensitive to every scent the breeze brought him, a supple, crooked mouth that almost smiled even in repose, as if in secret and slightly disturbing amusement, and long amber eyes that tilted upwards at the outer corners, under oblique copper brows. The burning glow of those eyes he shaded, but did not dim or conceal, beneath round-arched lids and copper lashes long and rich as a woman’s. What was an antique saint doing with an unnerving fairy thing in his employ? | Со своего обычного места, у стены, Кадфаэль с любопытством разглядывал посланца. Трудно было себе представить более неподходящего слугу для отшельника и известного в округе святого, который по давней кельтской традиции не заботился о своей канонизации. Однако в эту минуту Кадфаэль затруднялся бы четко определить, в чем именно заключалось это несоответствие. Парню было лет двадцать, — домотканая рубаха, коричневые чулки, все заношенное и не особенно чистое. В общем, ничего примечательного. Он был недурно сложен, резкие, такие же как у Хью Берингара, черты лица, пальца на четыре выше его. Юноша был строен и гибок, словно молодой олень; его длинные руки и ноги перемещались столь же грациозно, как у благородного животного. Даже в его деланном спокойствии таилась угроза мгновенно взорваться, точно у хищника, сидящего в засаде. Бег его, наверное, был быстр и бесшумен, а прыжок длинен и высок, как у зайца. Выражение лица у посланца было несколько настороженное и зловещее. Густые, цвета красного дерева вьющиеся волосы, овальное лицо, высокий лоб, длинный прямой нос с несколько оттопыренными ноздрями, что лишь усиливало сходство с диким зверем, который держит нос по ветру и чутко ловит малейшие запахи; рот его, казалось, был постоянно искривлен в полуулыбке, словно юноша втайне ото всех чему-то усмехался; желтоватые глаза с чуть вздернутыми внешними уголками, темные брови с изломом. Его горящий взгляд был несколько притушен, но не до конца, и этого огня не могли скрыть длинные, как у женщины, ресницы. Зачем старому святоше понадобилось принимать себе в услужение такое нервное и прекрасное существо? |
| But the boy, having waited a long moment to be inspected thoroughly, lifted his eyelids and showed to Abott Radulfus a face of candid and childlike innocence, and made him a very charming and respectful reverence. | Как бы то ни было, выждав положенное время, дабы удовлетворить любопытствующие взоры присутствующих, юноша обратил свое искреннее, по-детски невинное лицо к аббату Радульфусу и весьма галантно и почтительно поклонился. |
| He would not speak until he was spoken to, but waited to be questioned. | Он не начинал говорить, пока его не попросили, и медлил, словно ожидал вопросов. |
| “You come from the hermit of Eyton?” asked the abbot mildly, studying the young, calm, almost smiling face attentively. | — Ты пришел от Эйтонского отшельника? — спросил аббат и мягко улыбнулся, взглядом внимательно изучая юношу. |
| “Yes, my lord. The holy Cuthred sends a message by me.” His voice was quiet and clear, pitched a little high, so that it rang bell-like under the vault. | — Да, милорд. Святой Кутред послал со мной известие. — Голос посланца был ровен и чист, даже несколько высоковат, и прозвучал под сводами, словно колокольчик. |
random book preview
(Peters Ellis, "The Hermit of Eyton Forest")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |