|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| Now will all of those who want to drink all night please stand up and go to the back! The rest who would rather drink to the small hours, small talk, bed talk, till they have the affection of another, stay put. Night is there for the sole purpose of draining the bottle of youth. Which kicks and yells in its glossy mag nappies. Now at last youngsters can smash the glass vessel the schnapps drips from, the light bulb of their upbringing, the backs of their hands will be marked in discos and their faces by steel bridge railings. That's the way of the world. Right inside us. Unemployed youngsters are chary of the road into free open spaces. Warily they torment small animals they have managed to get in their power, in soundless hutches. No one will take them at the garages and the glitzy hairdressing salons in town. The paper mill pretends to be asleep too, to avoid any social dilemma when the village lads, wings folded shut and heads retracted, smash into it. Because they would like to stir the paper pulp along with the others. But what they actually do is to drink too deeply. They're already wearing their Sunday best on weekdays. Anyone who has a small holding back home is the first to be slung out of the factory and keeps his wife busy back home. He seems to be self-sufficient in food and to reap a harvest of divine plenty. Anyone who slaughters animals in private cannot have his heart entirely in the factory, declares the personnel manager. Either one thing or the other. The children fall ill. The fathers hang themselves. No money on earth can ever pay them what they're owed. | Прошу всех, кто намерен провести ночь за бутылкой, встать и перейти на другую сторону! Остаток повествования предназначен тем, кто даже саму ночь захочет выпить до донышка, до последней капли сочувствия к другому человеку. Ночь, которая только что доросла до того, чтобы вместить в себя все бутылки: молодежь, которая высвобождается из пеленок глянцевых журналов и громко кричит. Теперь эта молодежь может, наконец, разбить стеклянный сосуд, из которого сочится шнапс и в котором она выросла, словно груша в спирту; тыльную сторону ладони пометят на входе на дискотеку, а лица — стальными перилами моста. Таков путь мира. Он движется прямо в нас. Безработная молодежь избегает пути к свободе. Она робко мучает мелкую тварь, с которой в состоянии справиться в тихих закоулках. Ее не принимают ни в ремонтные мастерские, ни в сияющие парикмахерские салоны окружного города. И бумажная фабрика прикидывается, что спит, чтобы сэкономить на социальных выплатах (с ними наплачешься), когда деревенские парни, смиренно сложив крылышки и втянув головы, стучатся в ее ворота, потому что и они, как многие другие, хотели бы перемешивать бумажную массу в огромном котле. Вместо этого им приходится заглядывать в стакан. Свою лучшую одежду они носят и в будний день. У кого есть дома маленькое хозяйство, тот первый вылетает с фабрики и устраивает дома жене большую стирку. Кажется, что он может питаться самим собой и пожинать божественный урожай. Тот, кто частным образом занят убоем животных, не может посвятить фабрике всю душу, растолковывает начальник отдела кадров. Или одно, или другое. Дети болеют. Отцы вешаются. Никакие деньги их не оправдают. |
| There he goes. Driving by in his very own car across the frozen earth, right by the woman. Young though he is, he has already passed his finals in justice and life in the fast lane. He still has parents too, though he doesn't need to bother about them, by the long and dusty road a senior employee has to travel on the way to getting his face on the Austrian People's Party campaign poster. That way is as long as ours from the door to the heating or newspaper, which make things so comfortable for us in this medium-income-group state. His parents have bought a weekend home here fairly painlessly, with a bank loan. The house is available for rest, for sport, and for resting before and after sport. Unlike them, this man is a member of an exclusive student fraternity where the aristocracy thaw open the eyes of the middle classes and promptly gum them shut again. What this fellow can't do isn't worth mentioning in the Vienna Young Athletes' Association circular. His is a non-duelling fraternity but the fraternizing is hearty. Heartlessly the small fry get their knives into each other. But meanwhile the big boys are casting a bright light and climbing their way to the lop, amid the mighty shadows that chart their progress, stepping on the hands and heads of the rest; and presently they relax their bowels, and their sails fill with the wind they pass. You don't see them coming. But suddenly there they are, in parliament, in the government. Just as with agricultural products, which don't poison you till they're off the shelf and in your guts. | Автомобилист, уютно устроившийся в своей гостеприимной машине, проезжает рядом с этой женщиной по промерзшей земле. Хотя он и очень молод, он уже закончил курсы справедливости и школу ловкости. У него даже есть родители, о которых ему не нужно заботиться на твердом и сухом пути, по которому предстоит пройти старшему служащему, чтобы добраться до предназначенного для него места на предвыборном плакате Австрийской народной партии. Путь этот так же далек, как далек наш путь от двери до батареи отопления и до газеты, которые делают жизнь в этом государстве столь уютной для всех граждан со средним уровнем доходов. Родители его без особых хлопот купили в этой местности дачный дом, взяв строительную ссуду. В доме отдыхают, занимаются спортом и отдыхают до и после занятий спортом. Молодой человек, напротив, является членом избранного студенческого сообщества, в котором дворянство оттаивает бюргерам глаза и снова их замазывает. О том, чего этот парень сделать не в состоянии, не стоит упоминать в федеральном журнале венской молодежи. Связи его не говорят убедительно сами за себя, но тише едешь — и дело мастера боится. Малые мира сего бессердечно бросаются друг на друга, а вот великие дают своим факелам светить, по рукам и по головам других они поднимаются наверх, отбрасывая большие тени, подтверждающие их приход. А потом они расслабляют свои кишки, и крылья их колеблются на ветру, который они сами из себя производят. Никто не видит, как они приближаются, но неожиданно они уже сидят в правительстве и в парламенте. Ведь и сельскохозяйственные продукты мирно стоят на полках, прежде чем, попав в желудок, начинают вырабатывать яд. |
| The woman has to stop. It has been snowing day and night. The mountain air hurts. The rays that fell through the trees have vanished now. The young man brakes so abruptly that a number of books that have long since turned against him fall upon him. They tumble into the legroom in front of the passenger seat. The woman peeks in at the window and sees a head that was legless last night, a skull that got a skinful like the hopeless folk around here under whose feet the earth is steaming. They know each other slightly by sight but neither has ever taken mental note of the other. The student reels off various expensive names she ought to know. The lofty peaks about them glisten in their caps of snow, the snow reaches the whole way down, to the workshop depths where humanity is busy crafting wishes for a new set of skis. | Женщина вынуждена остановиться. Снег падал день и ночь. Горный воздух причиняет боль. Лучи, пробивавшиеся сквозь деревья, исчезли. Молодой человек тормозит так резко, что несколько книг, которые давно на него косились, валятся прямо на него. Они летят ему под ноги. Женщина боковым зрением видит за стеклом автомобиля голову, которая вчера явно набралась доверху, как все люди здесь, лишенные надежды, у которых почва парит под ногами. Они уже виделись где-то, но не сохранили об этом воспоминаний. Студент называет то одно, то другое дорогое имечко, которое должно быть ей известно. Вершины вокруг блестят под снежным покровом, протянувшимся до самых глубин, в которых в человеческой мастерской куется желание приобрести новый горнолыжный инвентарь. |
| Meanwhile the Direktor is waiting in his office, and won't be any help to us if we go pounding at his door. The farm lads' dads have thrashed them black and blue, the cows at home are black and white and that's how they see the world, and here they are, braving a first step into the poorest-paid group of industrial workers. Soon they become aware of women. They bark and woof when they see women in cars varnishing their nails at a red light. They are the unimportant guests at the set table, invited so that they will see in good time just how unwelcome their intrusion into the yielding fabric of society is. From where they sit they can't even see all the social burdens that are heaped on the groaning table. There they sit, on the seats of their leather shorts, yawping to find their member of parliament already sitting there, wanting to drink their life juice concentrate straight from the can. Sons of the earth, they seem. Made to love and suffer. But a mere year later all they want to do is drive fast, be it a moped or a used Volkswagen, so the hair flies about their heads. And the river flows jauntily along beside them, finally to receive them with no questions asked. | Директор ждет в своем кабинете — неприступный, словно непомерный налог, и не приглашает нас войти, когда мы стучимся в дверь. Деревенские парни приходят к нему, отутюженные своими отцами и обжеванные домашним скотом, — они отваживаются шагнуть в социальный слой работников промышленности с самой низкой заработной платой. Очень скоро они узнают о существовании женщин и приветствуют их громким лаем, женщин, которые красят ногти красным лаком в машине перед красным светофором. Они — наши маленькие гости за накрытым столом, их пригласили, чтобы они своевременно заметили, как нежелательно их вторжение в социальное обустройство. Со своего места им даже толком не рассмотреть стола, щедро накрытого социальными нагрузками, они сидят, натянув на себя короткие кожаные штаны, и зычно кричат, обнаружив за столом своего депутата, который собирается выпить свежий концентрат их жизненного сока прямо из банки. Сыны земли, для любви сотворенные и для страданий. Однако годом позже они уже восторгаются только одним — сумасшедшей ездой на мопеде или на подержанном «фольксвагене», так что волосы хлещут по голове. И река по соседству, бодро текущая мимо, впускает их, наконец, в свои объятия, не задавая лишних вопросов. |
| The woman is so tired. As if she, complete with her still passable figure, which is usually covered by her husband, were about to topple over forward. The eyes of the world are upon her, at every step that she takes. She is buried among her possessions, which heave high aloft, foaming with conditioner, from one lowly horizon to the next. Then along come the busybody villagers and their valiant dogs, scraping and scratching at her doings till a thousand conversations have dug her up. Scarcely one of them could say what she looks like. As for what she's wearing, though! If only all those voices were uplifted on Sunday in church! A thousand little voices, flames flickering heavenward from the dusky workshop where the daily papers have done the preparation and fashioned people into clay vessels. The Direktor is cock of the walk. The women of the village are merely side-dishes to go with their husbands' meat. No, I do not envy you. And the men, like chaff, like dry hay, fall upon the computer-printed slips which record their fates plus the overtime they have to work if they're to strike up the happier tunes of life. No time to have fun with the kids after work. The newspapers turn like weathervanes in the wind, whether the employees of the paper mill sing or not it's all in vain. Back at school they all did well, I can't figure it out. They must forget it all later when they become figures in the business, commercial or industrial statistics, or black holes in the sporting universe. Word is passed to them of the games young people play the whole world over, but by the time it reaches them it's too late and they're slithering down the gentle slope outside their house, not that it takes them anywhere but another icy path to the tobacconist's on the corner where they find out who won. They watch it all on TV. They want to be bottled as deliciously as that too. Sport is their holy of holies, the holiest thing they can lay their fettered hands on. It's like the dining car on a train, not an absolute necessity but a way of combining the useless with the unpleasant. And, after all, you're getting somewhere. | Женщина так устала, что готова рухнуть всей своей еще вполне сносной фигурой, которую муж прячет от чужих глаз. На ней остановились глаза мира, пусть она и сделала только один шаг. Она погребена среди своих владений, которые высоко вздымаются от одного горизонта до другого и пенятся от специальных добавок. Потом появляются усердные деревенские жители со своими отважными собаками и под нескончаемые разговоры о ее трудах и намерениях откапывают ее из-под лавины. Никто из них не знает, как она выглядит, но то, что она на себе носит, звучит как хвалебная песнь, которую выслушивает община по воскресеньям в церкви! Тысяча маленьких голосов и языков пламени, с трепетом тянущихся к небу из сумрачной мастерской, в которой газеты препарируют людей и лепят из их глины горшки. Директор заботится о полной корзине с покупками, и он полновесный хозяин в доме. Женщины в деревне служат лишь гарниром к мужскому мясу. Нет-нет, я вам не завидую. А мужчины, словно гнилая солома, падают на компьютерные распечатки, где расписана их судьба вместе со сверхурочными, на которые она обречена, чтобы радостно прикоснуться к лучшим струнам жизни. Времени пошутить и поиграть после работы с детьми у них не бывает. Газеты вертятся, как флюгер на ветру, а служащие бумажной фабрики в хоровой песне дают волю своим чувствам. В школе они еще были ничего себе, хотя я точно не знаю. Им приходится все это забыть, когда они становятся учениками на производстве и в торговле или становятся черными дырами в плотной ткани спортивных соревнований. Для них устраиваются всемирные игры молодежи, но когда они об этом узнают, уже слишком поздно, и они по-прежнему скатываются вниз по мягкому склону перед своим домом, который ведет их не иначе как к обледенелой дороге в ближайшую табачно-газетную лавку, в которой они узнают, кто победил на сей раз. Все это они видят по телевизору. Они тоже хотят, чтобы их приготовили так же изысканно. Спорт для них — святая святых, священная вещь, до которой они могут дотянуться со связанными руками. Спорт похож на вагон-ресторан в поезде, ведь без него можно обойтись, но он соединяет бесполезное с неприятным. И по нему можно куда-нибудь пройти. |
| The Direktor's wife is expected to get in out of the dark, into this car, so that she doesn't catch cold. She is not expected to make a fuss. Nor to carry on the way women like to carry on, when they first serve up dinner to their families and then spoil it for them with their nagging. All day long a man lives off the beautiful image of his wife, only to have her nag all evening. From the private boxes of their battlemented windows, where window boxes of flowers and plants form a spiky defence against the world, they look down at others who draw the bow too tight and relax their own longings out of sheer exhaustion. They put on their party best, cook for three days ahead, leave the house, and throw themselves, as you make your bed so you must lie on it, into the nearest reservoir or river. | Жене директора следует покинуть темноту и сесть в машину, чтобы не простудиться. Ей не стоит сопротивляться, но не стоит и обособляться, как это любят делать женщины, когда они сначала ставят перед своей семьей еду на стол, а потом отравляют ее жалобами. Мужчина целый день живет, видя перед собой ее прекрасный образ, а она вечером нудит и ноет. Из своих лож перед телевизором, на бруствере которых цветы и листья образуют колючее заграждение, они рассматривают тугие луки, натягиваемые другими, и бессильно ослабляют свое собственное желание. Женщины надевают праздничную одежду, готовят еду на три дня, уходят из дома и бросаются в реку или в водохранилище, ведь известно: как постелешь, так и поспишь. |
| The student notices the woman is wearing slippers. Helping others is his job. There she stands on her paper-thin soles. One of the legion of henpeckers who spend their lives eating leftovers spurned by the family. She takes a swig from a pocket edition of a bottle which is held to her lips. She and the village women and all of us, there we stand, dripping and thawing, facing the kitchen stove and counting the tablespoonfuls in which we dole ourselves out. The woman whispers something to the young man, she's picked a right one here, a right wing one at that, who's often fraternized till he was drunk in a heap on the floor. He returns her gaze. At the slightest stir of feeling, her sleepy head is already resting on his shoulder. The car tyres rasp, wanting to be off. An animal stands up, hearing its cue, and the young man too wouldn't be averse to rummaging in this woman's tast-offs for a little small change. For a change. It would be something different, naughty, unexpected. Afterwards you could drape a flimsy cloak of talk about the encounter. His fellows at the fraternity have long sirice bagged their first quarries, and the fleeces, once combed and cared for by loving mothers, are hung about their shoulders. Now at last one's own wishes, straining impatiently at the leash, can be tossed something nourishing to eat, meat cut out of another. So that those wishes grow big and strong. And one day have big fishes in the ocean of the top management floors dancing attendance. Yes, Nature means business. And happily we chain her up, to score against her will if need be. Futile for the elements to roar. We are already in the waves! 7 | Студент замечает, что у женщины на ногах — домашние туфли. Помогать людям — его профессия. Женщина стоит на снегу в обуви с тонкой, как бумага, подошвой, она из тех подкаблучниц, что проводят свою жизнь, поедая объедки пищи, отвергнутой их семьями. Она отпивает глоток из плоской бутылки, которую он прикладывает к ее губам. И она, и деревенские женщины, и все мы стоим, обратив лица, с которых течет пот, в сторону кухонной плиты, и отсчитываем количество столовых ложек, которыми сами себя раздаем. Женщина о чем-то шепчет молодому человеку, она попала по адресу, ведь и с ним уже бывало, что он в пьяном виде выпадал из-за дружеского стола на юридической попойке. Он пристально смотрит ей в глаза. Еще не успели всколыхнуться чувства, как она роняет сонную голову ему на плечо. Колеса машины, трогающейся с места, скрежещут. Зверь поднимается с лежки, он почуял добычу, и молодой человек в поисках мелкой монеты готов пошарить в обвислой оболочке этой женщины. Его ждет что-то иное, что-то новое, неприличное, неожиданное, и на это событие можно будет накинуть пошлое пальтецо приятельской беседы. Друзья-товарищи давно уже приволокли свою первую добычу и набросили на плечи шкуры, когда-то вычищенные заботливыми матерями. Настал момент бросить на растерзание собственным желаниям, нетерпеливо прыгающим на цепи, нечто вполне питательное, кусок плоти, вырезанный из другого человека. Пора стать большим и сильным и быть в центре, чтобы крупные рыбы в океане деловой жизни кружились вокруг тебя. Да, природа относится к этому всерьез, и мы радостно налагаем на нее путы, чтобы добиться от нее чего-нибудь против ее воли. Понапрасну буйствуют стихии, мы уже сели в автомобиль! 7 |
| ALL AROUND, OPPRESSED people are falling, cascades of water, down steps and ornate porches into the uncertain consciences of their oppressors. Tame-spirited creatures that they are, they don't overshoot the mark. Every morning the boisterous radio bawls that it's time to get up, wakey wakey. And instantly the warmth of love is yanked away from under their feet and their sweat-soaked sheet taken from them. They grope about their wives, they dirty their precious belongings. Time breezes gently by. People have to fulfil their pensum before they can draw a pension. Before they are paid off. And have themselves paid off the things they believed – their whole lives long, with eyes tight shut – they owned. Just because they were tolerated among those things as visitors. While their wives, by using them constantly, coaxed the things into life. Only women are really at home. The men loaf oafishly in the undergrowth at night. Or leap about the dance floor. The paper mill. The mill spews people out, after they've been of use for years. But first they go to the top floor to collect their papers. | Куда ни кинь взор, всюду подавленные люди, словно потоки воды, падают вниз по ступеням и разукрашенным крылечкам в неизвестность и в бездну безразличия своих повелителей. Облаченные в робкие шкуры, они не выбираются за пределы установленной цели. Утром радио кричит во всю глотку, что пора просыпаться. И сразу же из-под них уходит теплая почва любви, пропитанные ее потом простыни. И вот они крутятся вокруг своих женщин, жамкают их и пачкают тщательно ухоженное добро. Время мягко проплывает мимо. Люди должны оправдать свое существование, прежде чем дотянут до пенсии. Прежде чем их полностью оплатят и им будет выплачено за все то, что они, закрыв глаза, всю жизнь считали своим по праву. Считали только потому, что им, гостям, позволено было оставаться внутри, в то время как их жены постоянно ими пользовались и тем самым сохранили им жизнь. Только женщины бывают по-настоящему дома. Мужчины продираются в ночи сквозь кустарник и выпрыгивают на танцплощадку. Бумажная фабрика снова выплевывает людей, после того как многие годы они приносили пользу. Но сначала они идут на верхний этаж и забирают свои трудовые книжки. |
| The Frau Direktor dwells in their midst. Quiet. White. Not even a good roast will set her up to go on living as it does with you and me. The children are brought to her to learn to rattle and prattle. Till the sustaining sound of music falls silent and the howl of the factory is upraised across the mountaintops. Early in the mornings the fathers sleepily splash their jets into the toilet, while apprentices are more rudely awakened, with music dinned into them the moment their alarms go off. The half-naked bodies grow in front of the mirrors in the newly-tiled bathrooms. The chains gleam. The little cocks crow merrily from the flies, the warm waters are passed. Perhaps this toilet is a mirror image of you. So please leave it in the same condition that you would like to be left in! | Госпожа директорша, тихая блондинка, живет среди них. Она даже не в состоянии приготовить хорошее жаркое, как это делают наши, чтобы снова ощутить радость жизни. К ней подводят малышей, чтобы она научила их топать и хлопать. Пока не умолкнет эта питательная музыка, а над горами не разнесется вой фабричной сирены. Рано утром отцы сонно направляют свои журчащие патрубки в унитаз; фабричные ученики просыпаются более грубым образом, в них врывается музыка, едва их пронзил звоном будильник. Полуобнаженные тела вырастают перед зеркалами ванных комнат с новой кафельной плиткой, на шее сверкают цепочки, петушки громко покрикивают из ширинок, и теплая струйка течет куда надо. Утренняя туалетная картинка, возможно, похожа на ваше отражение. Обращайтесь же с нею так, как бы вы хотели, чтобы другие обращались с вами! |
| A car is parked in front of the Direktor's wife. An animal gazes out from within itself and bounds into the wood, where it has its peace and quiet. True: in summer, the heavily-laden rafts of life float there. People off to unload in Nature. To relieve themselves. The car is warm, suddenly the sky seems much lower down. Time is tending to a close and people get close and grow tender. In the wood, the deer, who have an even worse time of it in winter than we do, stretch. The woman cries, leaning on the dashboard, and fumbles in the glove compartment for a handkerchief to dry her misery. The car starts. Questions are scattered around like gifts. Right away, the woman throws open the door of the car as it's moving off and plunges into the wood. She is full to the brim with her feelings, fit to burst, and she has to give vent to her instincts, like steam escaping through a vent, hiss, boo hiss, boo hoo, boo his, boo whose? That is what the books say; because you value yourself, you can buy one of these cheap books and read all about it. As if she'd run into a swarm of gnats or some other unfamiliar mob, the woman waves her arms about, trips over a root, cuts her face on hard old snow and vanishes into the darker part of the wood. No, there she goes! Stumbling over the twisted black branches. Whereupon she returns of her own free will to the leash and strap, gets into the car, and is bedded down into the leisurely depth of the seat. Within herself she grows. And is at her own service. She can hear her feelings rumbling closer like thunder. Racing like an express through the station of her body. Even the station-master's slender signal baton is almost too much for her. She is obeying her own command. And no one else's. The powerful current that charges these creatures of feeling shocks them like divine intervention. How wonderful are the people with enough time to acquire a pilot's licence for their own rudderless, drifting feelings, so they can fly hither and thither within themselves! | Перед женой директора припарковался автомобиль. Зверь выглядывает из самого себя и прыжками направляется в лес, где он обретает тишину и покой. Правда, летом там, в лесу, покачиваются тяжело нагруженные поплавки жизни, которые люди оставляют на природе, чтобы облегчиться. В машине тепло, небо кажется намного ниже. Время клонится к закату, и возникает взаимная склонность. В лесу бродят косули, которым зимой приходится еще хуже, чем нам. Женщина плачется, уткнувшись в приборную панель как в жилетку, и роется в бардачке в поисках носовых платочков, чтобы утолить свою печаль. Машина трогается с места, сыплются беспощадные вопросы. Женщина распахивает дверцу медленно движущегося автомобиля и бросается в лес. Чувства переполняют ее, она должна выбить их из себя, как это делают наши влечения, если не запереть их как следует в подзорную трубу нашего тела. Так сказано в книгах, в которых задешево можно узнать о себе все, ведь ты сам себе дорог. Женщина машет руками в воздухе, словно вокруг нее кружатся мошки или какой-нибудь другой рой, падает, запнувшись за корень, расцарапывает себе лицо снежной коркой и исчезает в темном пятне леса. Нет, вон она, бежит там, впереди! Спотыкается об изогнутые черные ветки. И скоро она добровольно возвращается к своим веревкам и ошейникам, садится в машину, без всякого сопротивления позволяет приткнуть себя на сиденье. Она вырастает в себе самой и готова к своим услугам. Она слышит, как ее чувства приближаются, словно раскатистый гром, и мчатся сквозь полустанок ее тела, будто железнодорожный экспресс. Движение воздуха, производимое начальником станции, который взмахивает своим тонким жезлом, почти сбивает ее с ног. Она прислушивается к себе. Она слушается только своих команд. Всем этим чувствительным существам шум силовых токов, наполняющий их, является как небесное провидение. Как чудесны люди, у которых достаточно времени, чтобы обзавестись летным удостоверением для своих чувств, порхающих туда и сюда без всякого автопилота, и полетать как следует в себе самом! |
| In the midst of her life, this woman often likes to think she has to get out of her alignment alongside other women with sagging breasts and hopes who have docked beside her. Get out and away to a sumptuous land where tears are dried with greater caTe. She is fond of herself to the point of idolatry. A package tourist in the country of circumspect passions. Fixing assignations with herself wherever she chooses. And fleeing herself at the same time, because somewhere else she might enjoy an even more thrilling rendezvous with her inner self. Some-where that you can sit on a cloud and quaff even more deeply from the golden goblets of your own emotion. She is as volatile as a compound that will dissolve at any moment. | Эта женщина, достигшая середины жизни, частенько любит помечтать о том, что ей нужно выбиться из полетного коридора, отмеренного другим женщинам, которые прилепились к ней своими раздутыми бедрами и грудями, вырваться, чтобы отправиться в обильную страну, где тебе старательно вытрут слезы. Женщина почитает себя как идола и, как туристка, покупающая дешевый маршрут, с удовольствием совершает путешествие в страну осторожных страстей. Она встречает себя всюду, где захочет, и одновременно бежит от себя, потому что где-нибудь в другом месте возможна чудесная встреча с собственным внутренним миром, там, где можно витать в облаках и вливать в себя из благостных бокалов еще большую порцию чувственности. Она столь же летуча, как химическое соединение, которое в любой момент может улетучиться. |
| Likewise with art and what we feel about it. Everyone feels differently. Most people feel nothing at all. And yet we're agreed on scraping the bottom of our barrel and serving up what we find, only half done, for the others to devour. The flames roar from our little stoves, you'd think we were getting on like a house on fire. Down we go, in all too rapid pursuit of our desires, as if we were on ice. The sun shines, and the rooms where we stew in our lust for life are well heated too. Everything is hot, and the spirit, warmed by licking flames, rises high above us for others to see. Sooner or later we take a tumble because we don't have our feet on the ground any more, we're in love and the demands we make on our partners are groundless. How happy we are to go romping about the mountains, as infinitely various as creation, till we lose our pointed caps. | Подобным же образом дело обстоит с искусством и с тем, как мы его воспринимаем: каждый чувствует что-то свое, многие не чувствуют совсем ничего, и все же мы едины в том, чтобы выудить из себя свое распоследнее впечатление и в недопереваренном виде предложить другому, чтобы тот его проглотил. Мы рвемся из своих маленьких печурок, как языки пламени из горящей комнаты. Мы спешим за своими потребностями, словно к поезду, готовому к отправлению. Светит солнце, и комнаты, в которых мы кипим от жажды жизни, хорошо натоплены. Все горячо до невозможности и насыщено духом, подогретым язычками пламени, и он поднимается над нами, чтобы и другие его тоже заметили. Рано или поздно мы падаем навзничь, потому что теряем почву под ногами, влюбляемся и предъявляем своим партнерам требования, одно непомернее другого. Какое счастье — носиться в горах, пока не потеряешь свою вязаную шапочку. |
| On his high and mightily expensive horse, the student lends an ear as the woman places herself in his hands. A once-only occasion has led her into the hallway of her sensibility. The silence is steamy with feverish talk, like a hot-house. Bundled into words, the days of her childhood and the lies of her adulthood shoot shuddering from the woman. The student is led down the slope of her thoughts. The woman goes on talking to make herself more important, and her words part company with truth at the very moment when the truth dawns on her and seems bright as day. Whoever listens, anyway, when a housewife heads into the interior because the child is screaming or the food has caught light. The more the woman talks and talks, the more she wishes that she and this man could remain unknown quantities for each other, just interesting enough to afford each other a little rest along the way, so that they didn't have to leap to their feet and instantly be up and running again. | Студент, оседлавший своего высокого и дорогого коня, благосклонно слушает, как женщина передоверяет ему себя. Уникальный случай, который привел ее в зал собственных ощущений, где тишина пропитана горячечными разговорами, словно фабричная теплица. Из женщины с трепетом вырываются наружу дни ее детства и ложь о ее возрасте, связанные в пучки фраз. Она ведет студента по склону своих мыслей. Женщина говорит и говорит, чтобы придать себе значимость, и речь ее отделяется от правды в тот момент, когда правда вдруг открылась ей и бросила на нее прекрасный, но короткий отблеск. Кому охота слушать, как домохозяйка рассказывает, что ее душевное движение вызвано плачем ребенка или тем, что еда подгорела. Чем больше женщина говорит, тем больше растет в ней желание остаться загадкой для себя и для этого мужчины, а он для нее тоже загадка. Ей хочется, чтобы они были интересными друг другу настолько, что смогли бы немного дольше оставаться один в другом, а не вскакивали бы сразу и не бежали прочь. |
| But who can rival the senses for feeling pain? In rattling pots, with the steam lifting the lid to sing out, we cook our emotions. But what of those battered by the threat of redundancy? They bang their heads against the wall of the paper mill, which the mother company may have to write off because it isn't turning any profits. And in any case it pollutes the stream, and there are now a fair number, clumsily sharpening their claws, who listen to the voice of Nature. Nature having finally learnt the language of her children. These people, bred at institutes of higher education, understand what Nature is saying and what goes on in her air and waters. When they argue, a smile spreads across their faces, because they are in the right. Nature, like their feelings, is entirely of their opinion. Samples of ill-bred, loutish water are carefully tended and nurtured by environmentalists, but somewhere or other a new wound will gash wide open in Nature and they'll have to go hurrying off to it. After a while the human waste comes shooting out at both ends. It was already muck when it went in. That's it: with local help, the mill has created paper, our very own fertilizer, on which, creasing bloody wrinkles into the sofas where we lie, we can even write down our thoughts. Whatever we have to say to each other – the sweet nothings and sweet nights of love with which we hope to grow monstrous specimens of ourselves on the manure of our loved ones – whatever we have to say, it makes no impression on our partner, who is occupied with other thoughts that have to be rinsed out and filled up every day anew. | Но кто же не чувствует боль как страсть? В стучащих крышками кастрюлях, откуда вырывается пар, готовим мы свое чувство. Ну а те, кого хлещет наотмашь угроза увольнения? Они бьются лбом о ворота бумажной фабрики, которую концерн собирается закрыть, потому что она стала недостаточно рентабельной. Кроме того, она загрязняет ручей, и уже подрастают многие, кто, неумело точа тупые когти, прислушивается к голосу природы, научившейся, в конце концов, говорить на языке своих детей. Эти отпрыски университетов понимают, о чем говорит природа и что творится в ее воздушных и водных пространствах. И лица спорящих растягиваются в улыбке, ведь правда на их стороне. Природа разделяет с ними их мнение, равно как и их чувства. Тщательно отбираются пробы из буйной, непослушно бурлящей речушки, однако где-нибудь в другом месте снова открывается новая рана природы, и все со всех ног устремляются туда. Через некоторое время в нее с обоих концов выбрасывают человеческие отходы. Внутрь они попали уже в виде навоза. Да, с помощью своих жителей и движителей фабрика производила бумагу, наше собственное удобрение, на котором мы, прокладывая кровавые складки на диванах, можем записать свои мысли. И не важно, что мы имеем сказать друг другу — сладкое Ничто и сладкие ночи любви, которые мы надеемся вырастить на ее навозе до огромных размеров: что бы то ни было — это никак не трогает наших партнеров, потому что они заняты собственными соображениями, которые им предстоит ежедневно обновлять и заполнять заново. |
| The more profound people's happiness, the less they speak of it in these parts, so that they don't lose their way in it and the neighbours aren't envious. Those who are cast out by the factory have to cast about for somewhere they can get credit from those on whose largesse and mercy they cast themselves. In the darkness dwell their lordsandmasters, the eagles, who can change their prey's fate with a single nod of the ballpoint. But the lusty sons of the Alps stride out fearlessly across the flimsy bridges that span ravines, off they go to visit their relatives, striding out fearlessly to the wimps and bitches, coffee and ice cream, coffin and I scream, the horror. Fearful stuff, but they don't notice what they feel and don't listen if it's explained to them. | Чем сильнее счастье, тем меньше говорят о нем в этих местах, чтобы не утонуть в нем с головой и не вызвать зависть соседей. Тем, кого оттолкнула от себя фабрика, приходится как следует оглядеться вокруг, чтобы найти лавку, где им дадут в долг, лавку, в сердцах владельцев которой они смогут вызвать сочувствие. Их господа, орлы, что решают судьбы мелкой добычи одним лишь движением своих авторучек, живут во мраке. Но сыны Альп бесстрашно шагают над пропастью по легким мосткам, они идут в гости к своим родным. Их любимые живут далеко, поэтому они приходят к ним в гости, вываливают их в грязи, лишь бы им подали чашку кофе с ужасными сливками. Страшное дело, но они не замечают того, что чувствуют, и не слушают, если им это объясняют. |
| The young man leans across to the woman, who has withdrawn a little to natter with her nearest and dearest, her secret dreams and longings. From her big eyes the tears well up and fall into her lap. Where desire abides, biding its time, clipping its nails. We're not animals, after all. Things don't always have to happen right away. First we ponder whether he's a suitable partner for us and we wonder what he can afford before we spurn him. Now our cup floweth over, we are all there, though it's taken all these years. You just have to remember to swim on the surface of the water, so that you can watch the other boats in the distance and see who they've invited and incited, while they for their part watch at leisure as you go under. In a swimsuit, what's more, from which pert parts of your body, parts that would best be kept hidden, peek cheekily out. No one knows his body, his house, his many mansions, better than the owner does. But that doesn't mean you can go inviting people in. Why should another man not love us? And why, then, does he not do so? | Молодой человек склоняется над женщиной, которая отошла в сторонку, чтобы немного поболтать о том, о сем со своими желаниями, своими дорогими родственниками. На ее огромных глазах появляются слезы и падают на лоно, где живут желания, замершие в ожидании, пока им делают маникюр. Мы ведь не животные, в конце концов; не всегда все происходит сразу. Мы прикидываем, подходит ли нам этот партнер и что он может себе позволить, прежде чем мы его оттолкнем. Теперь у нас все дома, да и вообще много чего скопилось внутри за много лет. Нужно лишь оставаться на плаву и наблюдать за другими лодками вдалеке, кого они там берут к себе на борт. А они, в свою очередь, наблюдают, как вы идете ко дну. Да еще в купальном костюме, из которого нелепо торчит тело — его бы лучше спрятать подальше от чужих глаз. Свое тело владелец знает лучше других, он лучше всех знает свой дом, но это вовсе не значит, что стоит сразу же приглашать к себе посторонних. Почему бы другому человеку и не полюбить нас? Так почему же тогда он этого не делает? |
| The young man slips the dressing-gown off Gerti's shoulder. The woman cannot come to terms, she squirms, she worms about on her seat as if she needed more space. Tenderly though her inmost self is calling from her cleavage, it wants to stay in, where it is,, and maybe take a stroll out where the trees are (what else). Gerti has barely escaped the safety belt of her house but this young man of law wants to grope in her glove box. To think how many cavities there are in a healthy body! And, heavens, in an unhealthy one! The woman bares her soul and her bosom with words. And the student will get his chance to pinion her with opinions and shove his love into her. At last, Michael has stopped his car at an enclosure where you can feed the game. She's game. The powers that be and their forestry workers like to lay out these enclosures, each a manmade paradise where Nature, clumsy, all thumbs, can enter in. And women are promised paradise if only they will create it on this earth for their husbands and children and season it properly. And the seasons go by without a moment's respite, to torment them. | Молодой человек стягивает с плеч Герти халат. Женщина не может справиться с собой, она ерзает на широком сиденье, словно здесь ей мало места. Ее потаенные прелести с такой нежностью взывают из выреза халата, им хочется занять предназначенные для них места там, где теперь широко раскинулись деревья. Едва Герти удалось высвободиться из ремней безопасности, связывавших ее дома, как тут же появился молодой правовед с намерением запустить лапу в ее бардачок. Как подумаешь, сколько пустых пространств имеется в здоровом теле, а уж тем более в теле больном! Женщина вскрывает себе грудь острым ножом слов, и студент пользуется моментом, набивая ее опилками своих суждений и прочими дарами любви. Михаэль наконец-то припарковался перед домиком-кормушкой для лесного зверья. Да, сильные мира сего и их лесничие любят мастерить искусственный рай, в который позволено войти матушке-природе, неловко и неуклюже бьющейся об ограду. А женщинам рай обещают тогда, когда они способны приготовить рай на земле своим мужьям и детям, не забыв приправить его, как следует. Им не дают отдохнуть, чтобы зря не мучились. В кустах уже накаляется жар! |
| From the woman, hopes the young man, a stream of longing and desire will flow. Lying contentedly on his stomach, he pokes the ants out of their hill with his stick. The tiny creatures are fast, they're coaxed out and scatter in every direction. They're hard to catch, but at times they come of their own accord, like dreams. Then you can add an extra load, even your big log. Bodies have to be kept alight. We use everything we've got to make sure they are. Just to keep our members atremble and our genitals at-it-againital. We can't let it be, we always have to be setting fire to things with our lighter. Trunks that used to seem safe have to be felled too, purely so that we can spread our arms open wide and cook and gobble life again, which we have been given as a gift in any case. And the dribs and drabs of women's lives, the rivulets that presently run dry, are always looking for some other torrent, as mighty as can be, to flow along in. Signals of love, a whole corps of them, flags run up poles. And troughs where animals dip their tongues or are done out of their own fluids by electrical gadgetry. | Молодой человек надеется, что из женщины потечет страстный ручеек. Лежа на животе, он с удовольствием выгоняет своей палочкой муравьев из домика. Он выманивает из женщины этих крошечных шустрых насекомых, и они тотчас же разлетаются во все стороны света. Их трудно поймать, но иногда они, словно сны, приходят к тебе сами. Тогда можно подсыпать пороху и во всю мощь задвинуть в женщину свою грубую колотушку. Их тела должны беспрестанно пылать. Мы заботимся об этом, используя все, что имеем, лишь бы наши половые органы завибрировали; мы не в состоянии оставить себя в покое, все время подносим зажигалку то к одному месту, то к другому. Стволы, прежде казавшиеся нам устойчивыми, мы рубим под корень, лишь бы нам можно было раскинуть руки и вновь и вновь доводить до кипения и заглатывать жизнь, которая и без того нам даром досталась. Немногочисленные ложбинки женских жизней, которые заканчиваются очень быстро, всегда пребывают в поисках другого источника, по возможности стремительного, источника, с которым они хотят слиться — и тянется великолепная вереница любовных знамений, приспущенных как знамена; и коровы тычутся своими шершавыми языками в поилки, а электрические доилки обманом вытягивают из них белую жидкость. |
| The stuff that Gerti's dreams are made on is torn from her shoulders and crumpled on the floor. She spills out her ruined life over this Son of Man, who only wants to feel her up and fill her up as fast as he can. Stubbornly she stays stuck in the nest of light the car provides. And tries to stand up again. Hop off into the life she's just come in from. On the roof that affords shelter for their bodies, skis are securely strapped in place on a rack. And she is insecurely on a rack. Here they are, two lovers, together, forever ready and willing to take a tumble off the ladder of emotion if something in their partner's beatific eyes isn't what they ordered off the menu. In a while they'll be getting better acquainted. And they'll be better at balancing platefuls of fate. | С плеч Герти срывают ткань, из которой сотканы сны, и швыряют на пол. Женщина осыпает обломками своей жизни этого сына человеческого, который желает лишь одного — как можно скорее полностью почувствовать ее и наполнить ее доверху. Она упорно цепляется за это гнездо из света, который льет на нее внутреннее освещение машины. Она пытается подняться, выпрыгнуть в жизнь, из которой она сюда явилась. На крыше, которая дает кров их телам, прочно закреплена пара лыж. Любимые не расстаются, и они всегда готовы свалиться с лестницы своих чувств, если что-то в наполненных счастьем глазах партнера им мешает, что-то, что они не заказывали в меню. Сейчас они познакомятся поближе и станут ловко сервировать тарелки, наполненные судьбой. |
| In the car it is so pleasantly warm that the blood shimmers in their bodies. By now, Nature is a gaping emptiness. In the distance, no children are screaming to their hearts' content. Right now they are screaming to their hearts' discontent in the punitive rooms of cottages where the hail of their fathers falls suddenly upon them. It's dark early and the women get their husband's full pay packet in their hands, here, cOp a hold of this. Outside, your breath freezes on your chin. This mother is already being sought by her nearest and f earest. Her Almighty, the mill Direktor, that horse of immense physique, still steaming with roast, wants to wrap his arms and legs about her. Peel her fruit impatiently. Lick the juice. Before he rams his ever-ready in. His battering ram. Salt and battery, very tasty, the woman's good enough to eat. He could go for her lower half, he'd wolf her down, still steaming, with some of his own sauce to taste. Between his thighs his member waits, not stupid, this one. His bag hangs heavy, not long and he'll be unloading into her bowed head. One woman may even be enough for the Man, tumescent though he be with greed. He wants to go knocking his giblets at her nether regions to see if anyone's home. Reluctantly her lips will part, they definitely will part, and he'll compare them with other similar lips he knew once upon a time. In any case, this man prefers oral and anal sex. What can you do but cool off, remove your cap, shake out your locks, and dive in cheerfully? No one goes astray. And there are no dying echoes. | В машине так тепло и приятно, что кровь просвечивает сквозь тела. Природу тем временем заполнила зияющая пустота. Не слышны больше детские крики. Детвора сейчас ревом ревет в суровых крестьянских домах, где на нее градом обрушиваются отцы. Сейчас темнеет рано, и женщины, пытающиеся встрять в процесс воспитания, величие мужей познают чистой монетой. На улице дыхание примерзает к подбородку. Эту заблудшую мать уже вовсю разыскивают неблизкие ей люди. Ее Вседержитель, директор фабрики, этот конь с огромным крупом, от которого пар валит еще до разогрева, жаждет наложить на нее свои руки и ноги, нетерпеливо снять с ее плода кожуру и энергично облизать его, прежде чем въехать в нее своим постояльцем. Женщина предназначена для того, чтобы ее надкусывали и откусывали. Он жаждет высвободить ее нижнюю половину из оболочек и, полив ее, еще дымящуюся, своим густым соком, проглотить целиком. Его член с привычной ловкостью ожидает своей очереди между бедрами хозяина. На увесистом мешке мошонки топорщатся волосы, он ждет не дождется, чтобы излить свое содержимое на ее склоненную голову! Вполне достаточно одной-единственной женщины, когда мужчина, распухший от аппетита, идет своей законной дорогой. Он жаждет изо всех сил стучаться брюхом в ее живот, спрашивая, есть ли кто дома. И пусть нехотя, но все же ему навстречу раскроются губы, облаченные в розовые трусики, чтобы он мог сравнить их с другими, похожими губами, с теми, которые он знавал раньше. Кроме того, мужчина предпочитает оральный и анальный секс всем другим министерствам внешних и внутренних сношений. Да и чем еще стоит заниматься, кроме как охладиться слегка, снять с себя защитный колпачок, тряхнуть локонами и радостно нырнуть в глубину? Никто не канет безвозвратно, не умолкнет торжественный гром. |
random book preview
(Jelinek Elfriede, "Lust")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |