|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| I asked him to explain what the sun tap would mean to the masses, with me as a representative mass. He explained that it means we can tap solar energy for power, using a device that's easier to build than a jar battery. The efficiency and storage capacity are such that about ten minutes of sunlight will power an apartment complex like ours, heat and lights and elevators and all, for twenty-four hours; and no pollution, particulate, thermal, or radioactive. "There isn't any danger of using up the sun?" I asked. He took it soberly—it was a stupid question, but after all not so long ago people thought there wasn't any danger of using up the earth—and said no, because we wouldn't be pulling out energy, as we did when we mined and lumbered and split atoms, but just using the energy that comes to us anyhow, as the plants, the trees and grass and rosebushes always have done. "You could call it Flower Power," he said. He was high, high up on the mountain, ski-jumping in the sunlight. | Я попросила его объяснить, что их "солнечная ловушка" значит для народных масс и, в частности, для меня как представителя этих масс. Он рассказал, что теперь можно ловить и использовать солнечную энергию при помощи одного устройства, которое сделать легче, чем самый примитивный конденсатор. Эффективность и емкость этой "ловушки" позволяют, например, за десять минут при солнечной погоде собрать столько энергии, что ее хватит для полного обслуживания такого многоквартирного дома, как наш, в течение двадцати четырех часов, - она будет обогревать, освещать, заставлять работать лифты и тому подобное; и никакого тебе загрязнения окружающей среды - ни общего, ни термального, ни радиоактивного. - А это не опасно, вот так эксплуатировать солнце? - спросила я. Он воспринял этот вопрос серьезно - в общем-то глупый вопрос, хотя, с другой стороны, еще недавно люди считали, что эксплуатировать землю тоже совсем не опасно, - и сказал: нет, не опасно, потому что мы не будем выкачивать энергию из солнца специально, как мы поступали с землей, когда добывали из ее недр уголь, рубили лес, расщепляли атомы, а просто используем ту энергию, которая и так идет от солнца к нам - как растения; деревья, трава, розовые кусты, они ведь всегда так и делали. - Ты можешь назвать это Цветочной Энергией, - сказал он. Он парил высоко, высоко в небесах, летел по воздуху, только что прыгнув с трамплина на залитой солнцем горе. |
| "The State owns us," he said, "because the corporative State has a monopoly on power sources, and there's not enough power to go around. But now, anybody could build a generator on their roof that would furnish enough power to light a city." | - Мы находимся во власти государства потому, - сказал он, - что наше корпоративное государство обладает монополией на источники энергии, а кругом осталось не так уж много этих источников. Но теперь любой сможет построить генератор у себя на крыше, и энергии от него будет достаточно, чтобы осветить целый город. |
| I looked out the window at the dark city. | Я посмотрела на темный город за нашим окном. |
| "We could completely decentralize industry and agriculture. Technology could serve life instead of serving capital. We could each run our own life. Power is power!. The State is a machine. We could unplug the machine, now. Power corrupts; absolute power corrupts absolutely. But that's true only when there's a price on power. When groups can keep the power to themselves; when they can use physical power-to in order to exert spiritual power-over; when might makes right. But if power is free? If everybody is equally mighty? Then everybody's got to find a better way of showing that he's right." | - Мы могли бы полностью децентрализовать промышленность и сельское хозяйство. Техника могла бы служить жизни, а не капиталу. Каждый мог бы прожить свою жизнь по-настоящему. Энергия - это власть!.. А государство всего лишь машина. Теперь мы могли бы лишить ее энергии, заткнуть в ней бензопровод. Власть развращает; абсолютная власть развращает абсолютно. Но это справедливо только до тех пор, пока энергия в цене. Пока отдельные группы могут сохранять власть над энергией; пока они могут пользоваться своей властью над другими; пока они осуществляют духовное правление при помощи физической силы; пока прав тот, кто сильнее. Но если энергия станет бесплатной? Если все станут одинаково могущественными? Тогда каждый должен будет искать иной, лучший, чем сила, способ для доказательства своей правоты... |
| "That's what Mr. Nobel thought when he invented dynamite," I said. "Peace on earth." | - Вот как раз об этом и думал господин Нобель, когда изобрел динамит, сказала я. - О мире на земле. |
| He slid down the sunlit slope a couple of thousand feet and stopped beside me in a spray of snow, smiling. "Skull at the banquet," he said, "finger writing on the wall. Be still! Look, don't you see the sun shining on the Pentagon, all the roofs are off, the sun shines at last into the corridors of power. And they shrivel up, they wither away. The green grass grows through the carpets of the Oval Room, the Hot Line is disconnected for nonpayment of the bill. The first thing we'll do is build an electrified fence outside the electrified fence around the White House. The inner one prevents unauthorized persons from getting in. The outer one will prevent authorized persons from getting out." | Он слетел по залитому солнцем склону горы на несколько сотен метров вниз и остановился... возле меня в облаке снежной пыли, улыбаясь. - Почему это ты везде видишь знак смерти! - насмешливо сказал он. - "В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала" [Дан. 5:5; Саймон имеет в виду надпись на стене, начертанную таинственной рукой: "мене, мене, текел, упарсин", появившуюся во время пира вавилонского царя Валтасара и предвещавшую, по мнению пророка Даниила, гибель Валтасара и вавилонского царства]. Лежи спокойно! Смотри, разве ты не видишь, как солнце освещает здание Пентагона, а крыш нет, солнце наконец заглянуло в коридоры власти... И они съеживаются, исчезают, и Овальный кабинет [кабинет президента США в Белом доме] тоже... Отключена "горячая линия" - за неуплату по счетам. Первым делом мы построим ограду вокруг той, что окружает Белый дом, и пропустим по ней электрический ток. Теперешняя ограда не дает посторонним лицам попадать внутрь Белого дома. А новая, внешняя, не позволит тем, которые "непосторонние", оттуда выйти... |
| Of course he was bitter. Not many people come out of prison sweet. | Конечно, в его словах горечи хватало. Немногие после тюрьмы способны шутить весело. |
| But it was cruel, to be shown this great hope, and to know that there was no hope for it. He did know that. He knew it right along. He knew that there was no mountain, that he was skiing on the wind. | Но как же это было жестоко: поманили тебя чудным видением и признались, что нет ни малейшей надежды эту мечту осуществить. Он, разумеется, все понял. Он всегда это знал. Даже когда в мечтах летел по залитому солнцем горному склону, знал, что под ногами у него пустота. |
| The tiny lights ofthe lantern-creatures died out one by one, sank away. The distant lonely voices were silent. The cold, slow currents flowed, vacant, only shaken from time to time by a shifting in the abyss. | Крошечные огоньки один за другим погасли, утонули в темноте. Далекие одинокие голоса больше не звучали. Холодные, медлительные водные струи безучастно текли мимо, лишь изредка меняя направление из-за каких-то колебаний в бездне. |
| It was dark again, and no voice spoke. All dark, dumb, cold. | Снова сгустился мрак, умолкли все звуки. Одна лишь тьма кругом - немая, холодная. |
| Then the sun rose. | Потом взошло солнце. |
| It was not like the dawns we had begun to remember: the change, manifold and subtle, in the smell and touch of the air; the hush that, instead of sleeping, wakes, holds still, and waits; the appearance of objects, looking gray, vague, and new, as if just created— distant mountains against the eastern sky, one's own hands, the hoary grass full of dew and shadow, the fold in the edge of a curtain hanging by the window—and then, before one is quite sure that one is indeed seeing again, that the light has returned, that day is breaking, the first, abrupt, sweet stammer of a waking bird. And after that the chorus, voice by voice: This is my nest, this is my tree, this is my egg, this is my day, this is my life, here I am, here I am, hurray for me! I'm here!—No, it wasn t like that at all, this dawn. It was completely silent, and it was blue. | Это не было похоже на восходы, которые мы вспоминали, те давние, когда с первым светом начинались разнообразные, тончайшие изменения в утреннем воздухе, в аромате цветов, когда стояла та особая тишина, которая вместо того, чтобы продлить сон, напротив, пробуждает и заставляет цепенеть от восторга и чего-то ждать, и вот из сумрака выступают очертания предметов, сначала серые, нечеткие, совершенно на себя не похожие, словно все это только еще создается - далекие горы на фоне восточного края неба, твои собственные руки, седая от росы трава, полная неясных теней, штора на окне с таинственной темной складкой у самого пола - и за мгновенье до того, как ты уже вполне уверен, что снова по-настоящему видишь все вокруг, видишь, что вернулся свет, что начинается день, раздается первая короткая и нежная, пока незавершенная трель просыпающейся птицы. А потом! Голоса птиц сливаются в единый мощный хор: "Это мое гнездо, это мое дерево, это мое яйцо, это мой день, это моя жизнь, вот и я, вот и я, да здравствую я! Я здесь!" Нет, восход, что мы видели сейчас, был вовсе не похож на те, что вспоминались нам. Он был абсолютно безмолвен, и он был голубым. |
| In the dawns that we had begun to remember, one did not become aware of the light itself, but of the separate objects touched by the light, the things, the world. They were there, visible again, as if visibility were their own property, not a gift from the rising sun. | Во время тех восходов, давних, что вспоминались нам, появление самого света как-то не ощущалось - ты замечал лишь отдельные предметы, которых этот свет коснулся и сделал видимыми, те, что рядом с тобой. Они становились видимыми вновь, словно способность быть видимыми принадлежала им самим, а вовсе не была даром восходящего солнца. |
| In this dawn, there was nothing but the light itself. Indeed there was not even light, we would have said, but only color: blue. | Но восход, который мы наблюдали теперь, был воплощением одного лишь света, свет был его сутью. Собственно, даже и не свет, а скорее цвет: голубой. |
| There was no compass bearing to it. It was not brighter in the east. There was no east or west. There was only up and down, below and above. Below was dark. The blue light came from above. Brightness fell. Beneath, where the shaking thunder had stilled, the brightness died away through violet into blindness. | Местонахождение источника этого света нельзя было определить по компасу. Он не казался светлее на востоке - не было там ни востока, ни запада. Был только верх и низ, пространство над тобой и под тобой. Внизу была тьма. Голубой свет исходил сверху. Яркость его постепенно уменьшалась. В самом низу, там, где стихали раскаты сотрясающей бездну бури, свет угасал совсем, постепенно превращаясь из синего в фиолетовый, а потом - в непроницаемую тьму. |
| We, arising, watched light fall. | Мы поднимались наверх, а навстречу нам, подобно струям водопада, падали лучи света. |
| In a way it was more like an ethereal snowfall than like a sunrise. The light seemed to be in discrete particles, infinitesimal flecks, slowly descending, faint, fainter than flecks of fine snow on a dark night, and tinier; but blue. A soft, penetrating blue tending to the violet, the color ofthe shadows in an iceberg, the color of a streak of sky between gray clouds on a winter afternoon before snow: faint in intensity but vivid in hue: the color of the remote, the color of the cold, the color farthest from the sun. | Восход этот скорее напоминал какой-то волшебный, неземной снегопад. Свет, казалось, распадался на отдельные частицы, бесконечно малые пылинки, опускающиеся очень медленно, невесомые, гораздо легче сухих снежинок темной морозной ночью и гораздо меньше. И пылинки эти были голубые. Того мягкого, ласкающего взор голубого цвета, который чуть отливает сиреневым. Такого цвета бывают тени на айсбергах или полоска неба, проглянувшая между свинцовыми снеговыми тучами зимним днем. Голубизна эта была неяркого, но очень живого оттенка - цвет далека, цвет холода, самый несхожий в спектре с цветом солнца. |
| On Saturday night they held a scientific congress in our room. Clara and Max came, of course, and the engineer Phil Drum and three others who had worked on the sun tap. Phil Drum was very pleased with himself because he had actually built one of the things, a solar cell, and brought it along. I don't think it had occurred to either Max or Simon to build one. Once they knew it could be done they were satisfied and wanted to get on with something else. But Phil unwrapped his baby with a lot of flourish, and people made remarks like, "Mr. Watson, will you come here a minute," and "Hey, Wilbur, you're off the ground!" and "I say, nasty mould you've got there, Alec; why don't you throw it out?" and "Ugh, ugh, burns, burns, wow, ow," the latter from Max, who does look a little pre-Mousterian. Phil explained that he had exposed the cell for one minute at four in the afternoon up in Washington Park during a light rain. The lights were back on on the West Side since Thursday, so we could test it without being conspicuous. | В субботу вечером они устроили у нас в квартире целую научную конференцию. Разумеется, пришли Клара и Макс, а еще инженер Фил Драм - тот самый - и трое других, что работали над созданием "солнечной ловушки". Фил Драм был очень собой доволен, потому что как раз успел закончить одну из этих штуковин - солнечную батарейку - и захватил ее с собой. Я думаю, что Максу или Саймону сделать такое и в голову бы не пришло. Как только они осознавали, что сделать что-либо возможно в принципе, результат этот их и удовлетворял, и они тут же начинали заниматься новой проблемой. А Фил распеленывал свое детище, так умиленно над ним приговаривая, что тут же посыпались шутки: "О, господин Ватсон [намек на сэра Роберта Александра Ватсона-Ватта (р.1892) - шотландского физика], не уделите ли нам, простым смертным, минутку внимания?", или "Эй ты, новоиспеченный Уилбур [Уилбур Ричард (р.1921) - американский поэт], что это ты все в облаках витаешь!", или еще "Слушай, психопат, ты зачем сюда столько грязи натащил? Ну-ка выкини все вместе с этой мерзостью за окошко!", и еще дикий вопль "Уй-уй, жжется, жжется, ай-яй-яй!" Последнее принадлежало Максу, который действительно здорово смахивал на доисторического человека. А Фил в это время объяснял, что уже экспериментировал со своей батарейкой, - она в течение минуты собирала солнечную энергию в городском парке. Это было в четыре часа дня, и шел легкий дождик. Поскольку с четверга в западной части города электричество не отключали, то мы могли испытать батарейку, не вызывая подозрений. |
| We turned off the lights, after Phil had wired the table-lamp cord to the cell. He turned on the lamp switch. The bulb came on, about twice as bright as before, at its full forty watts—city power of course was never full strength. We all looked at it. It was a dime-store table lamp with a metallized gold base and a white plasticloth shade. | Фил подсоединил шнур от настольной лампы к своей батарейке, и мы выключили свет. Лампочка горела раза в два по крайней мере ярче, чем прежде, на полные свои сорок ватт - городская электросеть, разумеется, никогда не обеспечивала полного накала. Мы смотрели во все глаза. Это была настольная лампа, купленная в дешевеньком магазине, из какой-то якобы "золотой" железки и с пластиковым белым абажуром. |
| "Brighter than a thousand suns," Simon murmured from the bed. | - Ярче тысячи солнц [высказывание американского физика Роберта Оппенгеймера (1904-1967), руководившего в 1943-1945 гг. созданием атомной бомбы и ставшего противником создания бомбы водородной. Американский писатель-фантаст Роберт Юнг взял это высказывание в качестве названия для своей книги, вышедшей в 1958 г., где описывается ядерный взрыв на атолле Бикини], - прошептал со своей постели Саймон. |
random book preview
(Ursula K. Le Guin, "The New Atlantis")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |