|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| Ruin; that is the primary Russian fact at the present time. The revolution, the Communist rule, which I will proceed to describe in my next paper, is quite secondary to that. It is something that has happened in the ruin and because of the ruin. It is of primary importance that people in the West should realise that. If the Great War had gone on for a year or so more, Germany and then the Western Powers would probably have repeated, with local variations, the Russian crash. The state of affairs we have seen in Russia is only the intensification and completion of the state of affairs towards which Britain was drifting in 1918. Here also there are shortages such as we had in England, but they are relatively monstrous; here also is rationing, but it is relatively feeble and inefficient; the profiteer in Russia is not fined but shot, and for the English D.O.R.A. you have the Extraordinary Commission. What were nuisances in England are magnified to disasters in Russia. That is all the difference. For all I know, Western Europe may be still drifting even now towards a parallel crash. I am not by any means sure that we have turned the corner. War, self-indulgence, and unproductive speculation may still be wasting more than the Western world is producing; in which case our own crash—currency failure, a universal shortage, social and political collapse and all the rest of it—is merely a question of time. The shops of Regent Street will follow the shops of the Nevsky Prospect, and Mr. Galsworthy and Mr. Bennett will have to do what they can to salvage the art treasures of Mayfair. It falsifies the whole world situation, it sets people altogether astray in their political actions, to assert that the frightful destitution of Russia to-day is to any large extent the result merely of Communist effort; that the wicked Communists have pulled down Russia to her present plight, and that if you can overthrow the Communists every one and everything in Russia will suddenly become happy again. Russia fell into its present miseries through the world war and the moral and intellectual insufficiency of its ruling and wealthy people. (As our own British State—as presently even the American State—may fall.) They had neither the brains nor the conscience to stop warfare, stop waste of all sorts, and stop taking the best of everything and leaving every one else dangerously unhappy, until it was too late. They ruled and wasted and quarrelled, blind to the coming disaster up to the very moment of its occurrence. And then, as I describe in the next chapters, the Communist came in…. III THE QUINTESSENCE OF BOLSHEVISM | Крах — это самое главное в сегодняшней России. Революция, власть коммунистов, которым я посвящаю следующую главу, — все это имеет второстепенное значение. Все это свершилось во время краха и вследствие его. Исключительно важно, чтобы это поняли на Западе. Если бы мировая война продолжалась еще год или больше, Германия, а затем и державы Антанты, вероятно, пережили бы свой национальный вариант русской катастрофы. То, что мы застали в России, — это то, к чему шла Англия в 1918 году, но в обостренном и завершенном виде. Здесь тоже нехватка продуктов, как это было в Англии, но достигшая чудовищных масштабов; здесь тоже карточная система, но она сравнительно слаба и неэффективна; в России спекулянтов не штрафуют, а расстреливают, и вместо английского D.O.R.A. (Закона о защите государства) здесь действует Чрезвычайная Комиссия. То, что являлось неудобством в Англии, возросло до размеров бедствия в России. Вот и вся разница. Насколько я знаю. Западной Европе даже сейчас еще угрожает подобная катастрофа. Я отнюдь не уверен, что кризис уже миновал. Война, расточительство и паразитическая спекуляция, быть может, все еще поглощают больше того, что западный мир производит. В таком случае вопрос о том, когда произойдет катастрофа у нас — расстройство денежного обращения, нехватка всех предметов потребления, социальный и политический развал и все прочее, — лишь вопрос времени. Магазины Риджент-стрит постигнет судьба магазинов Невского проспекта, и господам Голсуорси и Беннету придется спасать сокровища искусства из роскошных особняков Мэйфэра. Утверждать, что ужасающая нищета в России — в какой-либо значительной степени результат деятельности коммунистов, что злые коммунисты довели страну до ее нынешнего бедственного состояния и что свержение коммунистического строя молниеносно осчастливит всю Россию, — это значит извращать положение, сложившееся в мире, и толкать людей на неверные политические действия. Россия попала в теперешнюю беду вследствие мировой войны и моральной и умственной неполноценности своей правящей и имущей верхушки (как может попасть в беду и наше британское государство, а со временем даже и американское государство). У правителей России не хватило ни ума, ни совести прекратить войну, перестать разорять страну и захватывать самые лакомые куски, вызывая у всех остальных опасное недовольство, пока не пробил, их час. Они правили, и расточали, и грызлись между собой, и были так слепы, что до самой последней минуты не видели надвигающейся катастрофы. И затем, как я расскажу в следующих главах, пришли коммунисты… |
| In the two preceding chapters I have tried to give the reader my impression; of Russian life as I saw it in Petersburg and Moscow, as a spectacle of collapse, as the collapse of a political, social, and economic system, akin to our own but weaker and more rotten than our own, which has crashed under the pressure of six years of war and misgovernment. The main collapse occurred in 1917 when Tsarism, brutishly incompetent, became manifestly impossible. It had wasted the whole land, lost control of its army and the confidence of the entire population. Its police system had degenerated into a rgime of violence and brigandage. It fell inevitably. | 3. Квинтэссенция большевизма В двух предыдущих главах я старался передать читателю полученные мною в Петрограде и Москве впечатления от жизни в России, показать картину развала, развала политической, социальной и экономической системы, такой же, как наша, но только более слабой и гнилой, рухнувшей под бременем шестилетней войны и безответственного управления. Основная катастрофа произошла в 1917 году, когда чудовищно бездарный царизм стал окончательно невыносим. Он разорил страну, потерял контроль над армией и доверие всего населения. Его полицейский строй выродился в режим насилия и разбоя. Падение царизма было неизбежно. |
| And there was no alternative government. For generations the chief energies of Tsarism had been directed to destroying any possibility of an alternative government. It had subsisted on that one fact that, bad as it was, there was nothing else to put in its place. The first Russian Revolution, herefore, turned Russia into a debating society and a political scramble. The liberal forces of the country, unaccustomed to action or responsibility, set up a clamorous discussion whether Russia was to be a constitutional monarchy, a liberal republic, a socialist republic, or what not. Over the confusion gesticulated Kerensky in attitudes of the finest liberalism. Through it loomed various ambiguous adventurers, «strong men,» sham strong men, Russian Monks and Russian Bonapartes. What remained of social order collapsed. In the closing months of 1917 murder and robbery were common street incidents in Petersburg and Moscow, as common as an automobile accident in the streets of London, and less heeded. On the Reval boat was an American who had formerly directed the affairs of the American Harvester Company in Russia. He had been in Moscow during this phase of complete disorder. He described hold-ups in open daylight in busy streets, dead bodies lying for hours in the gutter—as a dead kitten might do in a western town—while crowds went about their business along the side-walk. | Но в России не было другого правительства, способного прийти ему на смену. На протяжении многих поколений усилия царизма были направлены главным образом на то, чтобы уничтожить всякую возможность замены его другим правительством. Он держался у власти именно благодаря тому, что, как бы плох он ни был, заменить его было нечем. Первая русская революция превратила Россию в дискуссионный клуб и арену политической драки. Либеральные круги, не привыкшие действовать и брать на себя ответственность, пустились в шумные споры о том, должна ли Россия быть конституционной монархией, либеральной республикой, социалистической республикой и так далее. Среди всей этой неразберихи позерствовал «благородный либерал» Керенский; на поверхность всплывали разные авантюристы, «сильные личности», лжесильные личности, российские монахи и российские бонапарты. Исчезли последние остатки общественного порядка. К концу 1917 года на улицах Москвы и Петрограда убийства и ограбления стали таким же обычным явлением, как автомобильные происшествия на улицах Лондона, с той разницей, что на них обращали еще меньше внимания. На пароходе, шедшем из Ревеля, я встретил американца, бывшего представителя «Америкэн харвестер компани» в России, который находился в Москве во время этой полнейшей анархии. Он рассказывал об ограблениях среди бела дня, о часами валявшихся в канавах трупах, мимо которых занятые своими делами люди проходили так же, как проходят у нас мимо валяющегося на тротуаре дохлого котенка. |
| Through this fevered and confused country went the representatives of Britain and France, blind to the quality of the immense and tragic disaster about them, intent only upon the war, badgering the Russians to keep on fighting and make a fresh offensive against Germany. But when the Germans made a strong thrust towards Petersburg through the Baltic provinces and by sea, the British Admiralty, either through sheer cowardice or through Royalist intrigues, failed to give any effectual help to Russia. Upon this matter the evidence of the late Lord Fisher is plain. And so this unhappy country, mortally sick and, as it were, delirious, staggered towards a further stage of collapse. | По этой лихорадящей, объятой смятением стране разъезжали представители Англии и Франции, неспособные понять сущность безмерной трагедии, происходившей на их глазах, думавшие только о войне и настойчиво требовавшие от русских, чтобы они продолжали сражаться и начали новое наступление против Германии. Но, когда немцы стали прорываться к Петрограду — через Прибалтику и морем, — британское адмиралтейство то ли из чистой трусости, то ли из-за интриг монархистов не пришло на помощь России. Это совершенно ясно подтвердил ныне покойный лорд Фишер. И вот Эта несчастная страна, смертельно больная, в бреду, приближалась к гибели. |
| From end to end of Russia, and in the Russian-speaking community throughout the world, there existed only one sort of people who had common general ideas upon which to work, a common faith and a common will, and that was the Communist party. While all the rest of Russia was either apathetic like the peasantry or garrulously at sixes and sevens or given over to violence or fear, the Communists believed and were prepared to act. Numerically they were and are a very small part of the Russian population. At the present time not one per cent. of the people in Russia are Communists; the organised party certainly does not number more than 600,000 and has probably not much more than 150,000 active members. Nevertheless, because it was in those terrible days the only organisation which gave men a common idea of action, common formul, and mutual confidence, it was able to seize and retain control of the smashed empire. It was and it is the only sort of administrative solidarity possible in Russia. These ambiguous adventurers who have been and are afflicting Russia, with the support of the Western Powers, Deniken, Kolchak, Wrangel and the like, stand for no guiding principle and offer no security of any sort upon which men's confidence can crystallise. They are essentially brigands. The Communist party, however one may criticise it, does embody an idea and can be relied upon to stand by its idea. So far it is a thing morally higher than anything that has yet come against it. It at once secured the passive support of the peasant mass by permitting them to take land from the estates and by making peace with Germany. It restored order—after a frightful lot of shooting—in the great towns. For a time everybody found carrying arms without authority was shot. This action was clumsy and bloody but effective. To retain its power this Communist Government organised Extraordinary Commissions, with practically unlimited powers, and crushed out all opposition by a Red Terror. Much that that Red Terror did was cruel and frightful, it was largely controlled by narrow-minded men, and many of its officials were inspired by social hatred and the fear of counter-revolution, but if it was fanatical it was honest. Apart from individual atrocities it did on the whole kill for a reason and to an end. Its bloodshed was not like the silly aimless butcheries of the Deniken rgime, which would not even recognise, I was told, the Bolshevik Red Cross. And to-day the Bolshevik Government sits, I believe, in Moscow as securely established as any Government in Europe, and the streets of the Russian towns are as safe as any streets in Europe. | И во всей России и среди русских, разбросанных по всему свету, была лишь одна организация, объединенная общей верой, общей волей, общей программой; это была партия коммунистов. В то время как вся остальная Россия была либо пассивна, как крестьянство, либо занималась бесплодными спорами, либо предавалась насилию или дрожала от страха, коммунисты, воодушевленные своими идеями, были готовы к действию. Число коммунистов было очень мало; они и теперь составляют меньше одного процента населения России. Партия насчитывает не более 600.000 человек; из них, вероятно, не больше 150.000 активных членов. Тем не менее она сумела захватить и удержать власть в развалившейся Империй, потому что в те страшные дни она была единственной организацией, которая давала людям единую установку, единый план действий, чувство взаимного доверия. Это было и есть единственно возможное в России, идейно сплоченное правительство. Сомнительные авантюристы, терзающие Россию при поддержке западных держав, — Деникин, Колчак, Врангель и прочие — не руководствуются никакими принципиальными соображениями и не могут предложить какой-либо прочной, заслуживающей доверия основы для сплочения народа. По существу, это просто бандиты. Коммунисты же, что бы о них ни говорили, — это люди идеи, и можно не сомневаться, что они будут за свои идеи бороться. Сегодня коммунисты морально стоят выше всех своих противников. Они сразу же обеспечили себе пассивную поддержку крестьянских масс, позволив им отобрать землю у помещиков и заключив мир с Германией. Ценой многочисленных расстрелов они восстановили порядок в больших городах. Одно время расстреливали всякого, кто носил оружие, не имея на то разрешения. Это была примитивная, кровавая, но эффективная мера. Для того, чтобы удержать власть, коммунистическое правительство создало Чрезвычайную Комиссию, наделив ее почти неограниченными полномочиями, и красным террором подавило всякое сопротивление. Красный террор повинен во многих ужасных жестокостях; его проводили по большей части ограниченные люди, ослепленные классовой ненавистью и страхом перед контрреволюцией, но эти фанатики по крайней мере были честны. За отдельными исключениями, расстрелы ЧК вызывались определенными причинами и преследовали определенные цели, и это кровопролитие не имело ничего общего с бессмысленной резней деникинского режима, не признававшего даже, как мне говорили, советского Красного Креста. И, по-моему, сейчас большевистское правительство в Москве не менее устойчиво, чем любое правительство в Европе, и улицы русских городов так же безопасны, как улицы европейских городов. |
| It not only established itself and restored order, but—thanks largely to the genius of that ex-pacifist Trotsky—it re-created the Russian army as a fighting force. That we must recognise as a very remarkable achievement. I saw little of the Russian army myself, it was not what I went to Russia to see, but Mr. Vanderlip, the enterprising American financier, whom I found in Moscow engaged in some mysterious negotiations with the Soviet Government, had been treated to a review of several thousand troops, and was very enthusiastic about their spirit and equipment. My son and I saw a number of drafts going to the front, and also bodies of recruits joining up, and our impression is that the spirit of the men was quite as good as that of similar bodies of British recruits in London in 1917-18. | Советское правительство не только упрочило свое положение и восстановило порядок, но и создало заново русскую армию в качестве боеспособной силы; в этом немалая заслуга бывшего пацифиста Троцкого. Восстановление армии, конечно, замечательное достижение. Я не знакомился вплотную с русской армией, в России меня интересовало другое, но предприимчивым американский финансист г. Вандерлип, который вел в Москве какие-то таинственные переговоры с советским правительством, присутствовал на смотре многотысячных воинских частей и был восхищен их боевым духом и снаряжением. Мы с сыном видели несколько войсковых частей, отправлявшихся на фронт, а также отряды новобранцев, и у нас создалось впечатление, что их боевой дух нисколько не ниже, чем у английских призывников в Лондоне в 1917–1918 годах. |
| Now who are these Bolsheviki who have taken such an effectual hold upon Russia? According to the crazier section of the British Press they are the agents of a mysterious racial plot, a secret society, in which Jews, Jesuits, Freemasons, and Germans are all jumbled together in the maddest fashion. As a matter of fact, nothing was ever quite less secret than the ideas and aims and methods of the Bolsheviks, nor anything quite less like a secret society than their organisation. But in England we cultivate a peculiar style of thinking, so impervious to any general ideas that it must needs fall back upon the notion of a conspiracy to explain the simplest reactions of the human mind. If, for instance, a day labourer in Essex makes a fuss because he finds that the price of his children's boots has risen out of all proportion to the increase in his weekly wages, and declares that he and his fellow-workers are being cheated and underpaid, the editors of The Times and of the Morning Post will trace his resentment to the insidious propaganda of some mysterious society at Konigsberg or Pekin. They cannot conceive how otherwise he should get such ideas into his head. Conspiracy mania of this kind is so prevalent that I feel constrained to apologise for my own immunity. I find the Bolsheviks very much what they profess to be. I find myself obliged to treat them as fairly straightforward people. I do not agree with either their views or their methods, but that is another question. | Кто же все-таки эти большевики, так прочно утвердившиеся в России? По версии наиболее безумной части английской прессы, это участники некоего загадочного расистского заговора, агенты тайного общества, в котором перемешались самым диким образом евреи, иезуиты, франкмасоны и немцы. На самом же деле нет ничего менее загадочного, чем идеи, методы и цели большевиков, и их организация меньше всего походит на тайное общество. Но у нас, в Англии, существует особый образ мышления, настолько невосприимчивый к общим идеям, что даже самые простые человеческие реакции мы обязательно объясняем деятельностью каких-то заговорщиков. Если, например, поденщик в Эссексе возмущается тем, что цены на детскую обувь растут гораздо быстрее, чем его заработок, и заявляет, что его самого и его товарищей надувают и обсчитывают, издатели «Таймса» и «Морнинг пост» усматривают в этом результаты коварной пропаганды некоего тайного общества в Кенигсберге или Пекине; Они не могут себе представить, где еще он мог бы набраться таких идей. Маниакальная боязнь заговоров настолько распространена, что, пожалуй, мне следует принести извинения, в том, что я не подвержен ей. Мне кажется, что большевики именно те, за кого они себя выдают, и я вынужден был относиться к ним, как к прямым и честным людям. Я не согласен ни с их взглядами, ни с их методами, но это другой вопрос. |
| The Bolsheviks are Marxist Socialists. Marx died in London nearly forty years ago; the propaganda of his views has been going on for over half a century. It has spread over the whole earth and finds in nearly every country a small but enthusiastic following. It is a natural result of worldwide economic conditions. Everywhere it expresses the same limited ideas in the same distinctive phrasing. It is a cult, a world-wide international brotherhood. No one need learn Russian to study the ideas of Bolshevism. The enquirer will find them all in the London Plebs or the New York Liberator in exactly the same phrases as in the Russian Pravda. They hide nothing. They say everything. And just precisely what these Marxists write and say, so they attempt to do. | Большевики — социалисты-марксисты. Маркс умер в Лондоне около 40 лет назад; пропаганда его учения продолжается уже свыше полувека. Оно распространилось по всему миру, и почти в каждой стране имеет, пусть немногочисленных, но убежденных последователей. Это — естественное следствие мирового экономического положения. Везде и всюду марксизм выражает одни и те же ограниченные идеи в одних и тех же отчетливых формулировках. Он стал культом, символом интернационального братства. Для того, чтобы познакомиться с большевистскими идеями, нет надобности изучать русский язык. Вы найдете их полностью в лондонском «Плебсе» или нью-йоркском «Либерейторе» в тех же самых выражениях, как в русской «Правде». Они ничего не скрывают, они открыто говорят все. И то, о чем они говорят и пишут, марксисты пытаются провести в жизнь. |
| It will be best if I write about Marx without any hypocritical deference. I have always regarded him as a Bore of the extremest sort. His vast unfinished work, Das Kapital, a cadence of wearisome volumes about such phantom unrealities as the bourgeoisie and the proletariat, a book for ever maundering away into tedious secondary discussions, impresses me as a monument of pretentious pedantry. But before I went to Russia on this last occasion I had no active hostility to Marx. I avoided his works, and when I encountered Marxists I disposed of them by asking them to tell me exactly what people constituted the proletariat. None of them knew. No Marxist knows. In Gorky's flat I listened with attention while Bokaiev discussed with Shalyapin the fine question of whether in Russia there was a proletariat at all, distinguishable from the peasants. As Bokaiev has been head of the Extraordinary Commission of the Dictatorship of the Proletariat in Petersburg, it was interesting to note the fine difficulties of the argument. The «proletarian» in the Marxist jargon is like the «producer» in the jargon of some political economists, who is supposed to be a creature absolutely distinct and different from the «consumer.» So the proletarian is a figure put into flat opposition to something called capital. I find in large type outside the current number of the Plebs, «The working class and the employing class have nothing in common.» Apply this to a works foreman who is being taken in a train by an engine-driver to see how the house he is having built for him by a building society is getting on. To which of these immiscibles does he belong, employer or employed? The stuff is sheer nonsense. | Я буду говорить о Марксе без лицемерного почтения. Я всегда считал его скучнейшей личностью. Его обширный незаконченный труд «Капитал», это нагромождение утомительных фолиантов, в которых он, трактуя о таких нереальных понятиях, как «буржуазия» и «пролетариат», постоянно уходит от основной темы и пускается в нудные побочные рассуждения, кажется мне апофеозом претенциозного педантизма. Но до моей последней поездки в Россию я не испытывал активной враждебности к Марксу. Я просто избегал читать его труды и, встречая марксистов, быстро отделывался от них, спрашивая: «Из кого же состоит пролетариат?» Никто не мог мне ответить: этого не знает ни один марксист. В гостях у Горького я внимательно прислушивался к тому, как Бакаев обсуждал с Шаляпиным каверзный вопрос — существует ли вообще в России пролетариат, отличный от крестьянства. Бакаев — глава петроградской Чрезвычайной Комиссии диктатуры пролетариата, поэтому я не без интереса следил за некоторыми тонкостями этого спора. «Пролетарий», по марксистской терминологии, — это то же, что «производитель» на языке некоторых специалистов по политической экономии, т. е. нечто совершенно отличное от «потребителя». Таким образом, «пролетарий» — это понятие, прямо противопоставляемое чему-то, именуемому «капитал». На обложке «Плебса» я видел бросающийся в глаза лозунг: «Между рабочим классом и классом работодателей нет ничего общего». Но возьмите следующий случай. Какой-нибудь заводской мастер садится в поезд, который ведет машинист, и едет посмотреть, как подвигается строительство дома, который возводит для него строительная контора. К какой из этих строго разграниченных категорий принадлежит этот мастер — к нанимателям или нанимаемым? Все это — сплошная чепуха. |
| In Russia I must confess my passive objection to Marx has changed to a very active hostility. Wherever we went we encountered busts, portraits, and statues of Marx. About two-thirds of the face of Marx is beard, a vast solemn woolly uneventful beard that must have made all normal exercise impossible. It is not the sort of beard that happens to a man, it is a beard cultivated, cherished, and thrust patriarchally upon the world. It is exactly like Das Kapital in its inane abundance, and the human part of the face looks over it owlishly as if it looked to see how the growth impressed mankind. I found the omnipresent images of that beard more and more irritating. A gnawing desire grew upon me to see Karl Marx shaved. Some day, if I am spared, I will take up shears and a razor against Das Kapital; I will write The Shaving of Karl Marx. | Должен признаться, что в России мое пассивное неприятие Маркса перешло в весьма активную враждебность. Куда бы мы ни приходили, повсюду нам бросались в глаза портреты, бюсты и статуи Маркса. Около двух третей лица Маркса покрывает борода — широкая, торжественная, густая, скучная борода, которая, вероятно, причиняла своему хозяину много неудобств в повседневной жизни. Такая борода не вырастает сама собой; ее холят, лелеют и патриархально возносят над миром. Своим бессмысленным изобилием она чрезвычайно похожа на «Капитал»; и то человеческое, что остается от лица, смотрит поверх нее совиным взглядом, словно желая знать, какое впечатление эта растительность производит на мир. Вездесущее изображение этой бороды раздражало меня все больше и больше. Мне неудержимо захотелось обрить Карла Маркса. Когда-нибудь, в свободное время, я вооружусь против «Капитала» бритвой и ножницами и напишу «Обритие бороды Карла Маркса». |
| But Marx is for the Marxists merely an image and a symbol, and it is with the Marxist and not with Marx that we are now dealing. Few Marxists have read much of Das Kapital. The Marxist is very much the same sort of person in all modern communities, and I will confess that by my temperament and circumstances I have the very warmest sympathy for him. He adopts Marx as his prophet simply because he believes that Marx wrote of the class war, an implacable war of the employed against the employer, and that he prophesied a triumph for the employed person, a dictatorship of the world by the leaders of these liberated employed persons (dictatorship of the proletariat), and a Communist millennium arising out of that dictatorship. Now this doctrine and this prophecy have appealed in every country with extraordinary power to young persons, and particularly to young men of energy and imagination who have found themselves at the outset of life imperfectly educated, ill-equipped, and caught into hopeless wages slavery in our existing economic system. They realise in their own persons the social injustice, the stupid negligence, the colossal incivility of our system; they realise that they are insulted and sacrificed by it; and they devote themselves to break it and emancipate themselves from it. No insidious propaganda is needed to make such rebels; it is the faults of a system that half-educates and then enslaves them which have created the Communist movement wherever industrialism has developed. There would have been Marxists if Marx had never lived. When I was a boy of fourteen I was a complete Marxist, long before I had heard the name of Marx. I had been cut off abruptly from education, caught in a detestable shop, and I was being broken in to a life of mean and dreary toil. I was worked too hard and for such long hours that all thoughts of self-improvement seemed hopeless. I would have set fire to that place if I had not been convinced it was over-insured. I revived the spirit of those bitter days in a conversation I had with Zorin, one of the leaders of the Commune of the North. He is a young man who has come back from unskilled work in America, a very likeable human being and a humorous and very popular speaker in the Petersburg Soviet. He and I exchanged experiences, and I found that the thing that rankled most in his mind about America was the brutal incivility he had encountered when applying for a job as packer in a big dry goods store in New York. We told each other stories of the way our social system wastes and breaks and maddens decent and willing men. Between us was the freemasonry of a common indignation. | Но Маркс для марксистов — лишь знамя и символ веры, и мы сейчас имеем дело не с Марксом, а с марксистами, Мало кто из них прочитал весь «Капитал». Марксисты — такие же люди, как и все, и должен признаться, что по своей натуре и жизненному опыту я расположен питать к ним самую теплую симпатию. Они считают Маркса своим пророком, потому что знают, что Маркс писал о классовой войне, непримиримой войне эксплуатируемых против эксплуататоров, что он предсказал торжество эксплуатируемых, всемирную диктатуру вождей освобожденных рабочих (диктатуру пролетариата) и венчающий ее коммунистический золотой век. Во всем мире это учение и пророчество с исключительной силой захватывает молодых людей, в особенности энергичных и впечатлительных, которые не смогли получить достаточного образования, не имеют средств и обречены нашей экономической системой на безнадежное наемное рабство. Они испытывают на себе социальную несправедливость, тупое бездушие и безмерную грубость нашего строя, они сознают, что их унижают и приносят в жертву, и поэтому стремятся разрушить этот строй и освободиться от его тисков. Не нужно никакой подрывной пропаганды, чтобы взбунтовать их; пороки общественного строя, который лишает их образования и превращает в рабов, сами порождают коммунистическое движение всюду, где растут заводы и фабрики. Марксисты появились бы даже, если бы Маркса не было вовсе. В 14 лет, задолго до того как я услыхал о Марксе, я был законченным марксистом. Мне пришлось внезапно бросить учиться и начать жизнь, полную утомительной и нудной работы в ненавистном магазине. За эти долгие часы я так уставал, что не мог и мечтать о самообразовании. Я поджег бы этот магазин, если б не знал, что он хорошо застрахован. Это мрачное время ожило у меня в памяти в разговоре с Зориным, одним из руководителей Северной коммуны. Это очень симпатичный, остроумный молодой человек, вернувшийся из Америки, где он был чернорабочим. Зорин — хороший оратор и пользуется большой популярностью в Петроградском Совете. Мы вспоминали прошлое, и он рассказал мне, что до сих пор не может забыть о грубости и жестокости, с которыми он столкнулся в Америке а большом мануфактурном магазине, куда пришел наниматься упаковщиком. Мы говорили с ним о том, как наш общественный строй изматывает, калечит, ожесточает честных и полных энергии людей. Это общее негодование сблизило нас, как братьев. |
| It is that indignation of youth and energy, thwarted and misused, it is that and no mere economic theorising, which is the living and linking inspiration of the Marxist movement throughout the world. It is not that Marx was profoundly wise, but that our economic system has been stupid, selfish, wasteful, and anarchistic. The Communistic organisation has provided for this angry recalcitrance certain shibboleths and passwords; «Workers of the World unite,» and so forth. It has suggested to them an idea of a great conspiracy against human happiness concocted by a mysterious body of wicked men called capitalists. For in this mentally enfeebled world in which we live to-day conspiracy mania on one side finds its echo on the other, and it is hard to persuade a Marxist that capitalists are in their totality no more than a scrambling disorder of mean-spirited and short-sighted men. And the Communist propaganda has knitted all these angry and disinherited spirits together into a world-wide organisation of revolt—and hope—formless though that hope proves to be on examination. It has chosen Marx for its prophet and red for its colour…. And so when the crash came in Russia, when there remained no other solidarity of men who could work together upon any but immediate selfish ends, there came flowing back from America and the West to rejoin their comrades a considerable number of keen and enthusiastic young and youngish men, who had in that more bracing Western world lost something of the habitual impracticability of the Russian and acquired a certain habit of getting things done, who all thought in the same phrases and had the courage of the same ideas, and who were all inspired by the dream of a revolution that should bring human life to a new level of justice and happiness. It is these young men who constitute the living force of Bolshevism. Many of them are Jews, because most of the Russian emigrants to America were Jews; but few of them have any strong racial Jewish feeling. They are not out for Jewry but for a new world. So far from being in continuation of the Jewish tradition the Bolsheviks have put most of the Zionist leaders in Russia in prison, and they have proscribed the teaching of Hebrew as a «reactionary» language. Several of the most interesting Bolsheviks I met were not Jews at all, but blond Nordic men. Lenin, the beloved leader of all that is energetic in Russia to-day, has a Tartar type of face and is certainly no Jew. | Именно это негодование молодости, жизненных сил, отвергнутых, не нашедших применения, а не какие-то экономические теории, вдохновляет и объединяет марксистское движение во всем мире. Дело не в том, что Маркс был безгранично мудр, а в том, что наш экономический строй неразумен, эгоистичен, расточителен и анархичен. Коммунисты сформулировали эти бунтарские настроения в нескольких ходких призывах и лозунгах: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и т. д. Они внушили этим людям, что некая таинственная группа злодеев, именуемых капиталистами, вступила в заговор против счастья всего человечества. В нашем скудоумном мире маниакальная боязнь заговоров в одном лагере вызывает такую же боязнь в другом; трудно убедить марксистов в том, что в совокупности своей капиталисты — всего лишь беспорядочная кучка дерущихся из-за жирного куска, недалеких, духовно убогих людей. Коммунистическая пропаганда сплотила всех озлобленных и обездоленных во всемирную организацию бунта и надежды, хотя при ближайшем рассмотрении эта надежда оказывается весьма расплывчатой. Они избрали Маркса своим пророком и красное знамя — своим символом… И вот, когда произошла катастрофа в России, где не осталось других сил, которые могли бы бескорыстно сплотиться для общего блага, из Америки и Западной Европы вернулось много эмигрантов, энергичных, полных энтузиазма, еще молодых людей, утративших в более предприимчивом западном мире привычную русскую непрактичность и научившихся доводить дело до конца. У них был одинаковый образ мыслей, одни и те же смелые идеи, их вдохновляло видение революции, которая принесет человечеству справедливость и счастье. Эти молодые люди и составляют движущую силу большевизма. Многие из них — евреи; большинство эмигрировавших из России в Америку было еврейского происхождения, но очень мало кто из них настроен националистически. Они борются не за интересы еврейства, а за новый мир. Большевики отнюдь не намерены продолжать традиции иудаизма, они арестовали большую часть сионистских лидеров и запретили преподавание древнееврейского языка, как «реакционного». Некоторые из самых видных большевиков, с которыми я встречался, были вовсе не евреи, а светловолосые северяне. У Ленина, любимого вождя всего живого и сильного в сегодняшней России, татарский тип лица, и он, безусловно, не еврей. |
| This Bolshevik Government is at once the most temerarious and the least experienced governing body in the world. In some directions its incompetence is amazing. In most its ignorance is profound. Of the diabolical cunning of «capitalism» and of the subtleties of reaction it is ridiculously suspicious, and sometimes it takes fright and is cruel. But essentially it is honest. It is the most simple-minded Government that exists in the world to-day. | Большевистское правительство — самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира. В некоторых отношениях оно поразительно неумело и во многих вопросах совершенно несведуще. Оно исполнено нелепых подозрений насчет дьявольских хитростей «капитализма» и незримых интриг реакции; временами оно начинает испытывать страх и совершает жестокости. Но по существу своему оно честно. В наше время это самое бесхитростное правительство в мире. |
| Its simple-mindedness is shown by one question that I was asked again and again during this Russian visit. «When is the social revolution going to happen in England?» Lenin asked me that, Zenovieff, who is the head of the Commune of the North, Zorin, and many others. | О его простодушии свидетельствует вопрос, который мне постоянно задавали в России: «Когда произойдет социальная революция в Англии?». Меня спрашивали об этом Ленин, руководитель Северной коммуны Зиновьев, Зорин и многие другие. |
| Because it is by the Marxist theory all wrong that the social revolution should happen first in Russia. That fact is bothering every intelligent man in the movement. According to the Marxist theory the social revolution should have happened first in the country with the oldest and most highly developed industrialism, with a large, definite, mainly propertyless, mainly wages-earning working class (proletariat). It should have begun in Britain, and spread to France and Germany, then should have come America's turn and so on. Instead they find Communism in power in Russia, which really possesses no specialised labouring class at all, which has worked its factories with peasant labourers who come and go from the villages, and so has scarcely any «proletariat»—to unite with the workers of the world and so forth—at all. Behind the minds of many of these Bolsheviks with whom I talked I saw clearly that there dawns now a chill suspicion of the reality of the case, a realisation that what they have got in Russia is not truly the promised Marxist social revolution at all, that in truth they have not captured a State but got aboard a derelict. I tried to assist the development of this novel and disconcerting discovery. And also I indulged in a little lecture on the absence of a large «class-conscious proletariat» in the Western communities. I explained that in England there were two hundred different classes at least, and that the only «class-conscious proletarians» known to me in the land were a small band of mainly Scotch workers kept together by the vigorous leadership of a gentleman named MacManus. Their dearest convictions struggled against my manifest candour. They are clinging desperately to the belief that there are hundreds of thousands of convinced Communists in Britain, versed in the whole gospel of Marx, a proletarian solidarity, on the eve of seizing power and proclaiming a British Soviet Republic. They hold obstinately to that after three years of waiting—but their hold weakens. Among the most amusing things in this queer intellectual situation are the repeated scoldings that come by wireless from Moscow to Western Labour because it does not behave as Marx said it would behave. It isn't red—and it ought to be. It is just yellow. | Дело в том, что, согласно учению Маркса, социальная революция должна была в первую очередь произойти не в России, и это смущает всех большевиков, знакомых с теорией. По Марксу, социальная революция должна была сначала произойти в странах с наиболее старой и развитой промышленностью, где сложился многочисленный, в основном лишенный собственности и работающий по найму рабочий класс (пролетариат). Революция должна была начаться в Англии, охватить Францию и Германию, затем пришел бы черед Америки и т. д. Вместо этого коммунизм оказался у власти в России, где на фабриках и заводах работают крестьяне, тесно связанные с деревней, и где по существу вообще нет особого рабочего класса — «пролетариата», который мог бы «соединиться с пролетариями всего мира». Я ясно видел, что многие большевики, с которыми я беседовал, начинают с ужасом понимать: то, что в действительности произошло на самом деле, — вовсе не обещанная Марксом социальная революция, и речь идет не столько о том, что они захватили государственную власть, сколько о том, что они оказались на борту брошенного корабля. Я старался способствовать развитию этой новой и тревожной для них мысли. Я также позволил себе прочесть им небольшую лекцию о том, что на Западе нет многочисленного «классово сознательного пролетариата», разъяснив, что в Англии имеется по меньшей мере 200 различных классов и единственные известные мне «классово сознательные пролетарии» — это незначительная группа рабочих, преимущественно шотландцев, которых объединяет под своим энергичным руководством некий джентльмен по имени Мак-Манус. Мои, несомненно, искренние слова подрывали самые дорогие сердцу русских коммунистов убеждения. Они отчаянно цепляются за свою веру в то, что в Англии сотни тысяч убежденных коммунистов, целиком принимающих марксистское евангелие, — сплоченный пролетариат — не сегодня-завтра захватят государственную власть и провозгласят Английскую Советскую Республику. После трех лет ожидания они все еще упрямо верят в это, но эта вера начинает ослабевать. Одно из самых забавных проявлений этого своеобразного образа мыслей — частые нагоняи, которые получает из Москвы по радио рабочее движение Запада за то, что оно ведет себя не так, как предсказал Маркс. Ему следует быть красным, а оно — только желтое. |
| My conversation with Zenovieff was particularly curious. He is a man with the voice and animation of Hilaire Belloc, and a lot of curly coal-black hair. «You have civil war in Ireland,» he said. «Practically,» said I. «Which do you consider are the proletarians, the Sinn Feiners or the Ulstermen?» We spent some time while Zenovieff worked like a man with a jigsaw puzzle trying to get the Irish situation into the class war formula. That jigsaw puzzle remained unsolved, and we then shifted our attention to Asia. Impatient at the long delay of the Western proletarians to emerge and declare themselves, Zenovieff, assisted by Bela Kun, our Mr. Tom Quelch, and a number of other leading Communists, has recently gone on a pilgrimage to Baku to raise the Asiatic proletariat. They went to beat up the class-conscious wages slaves of Persia and Turkestan. They sought out factory workers and slum dwellers in the tents of the steppes. They held a congress at Baku, at which they gathered together a quite wonderful accumulation of white, black, brown, and yellow people, Asiatic costumes and astonishing weapons. They had a great assembly in which they swore undying hatred of Capitalism and British imperialism; they had a great procession in which I regret to say certain batteries of British guns, which some careless, hasty empire-builder had left behind him, figured; they disinterred and buried again thirteen people whom this British empire-builder seems to have shot without trial, and they burnt Mr. Lloyd George, M. Millerand, and President Wilson in effigy. I not only saw a five-part film of this remarkable festival when I visited the Petersburg Soviet, but, thanks to Zorin, I have brought the film back with me. It is to be administered with caution and to adults only. There are parts of it that would make Mr. Gwynne of the Morning Post or Mr. Rudyard Kipling scream in their sleep. If so be they ever slept again after seeing it. | Особенно любопытен был разговор с Зиновьевым. Это человек с черными, как смоль, вьющимися волосами, напоминающий своим голосом и общей живостью Хилара Беллока. «В Ирландии идет гражданская война», — сказал он. «По существу, да», — ответил я. «Кого из них вы считаете представителями пролетариата — шинфейнеров или ульстерцев?» — спросил Зиновьев. Он долго бился, пытаясь выразить положение в Ирландии в формулах классовой борьбы. Эта головоломка так и осталась нерешенной; затем мы перешли к Азии. Досадуя на то, что западный пролетариат все еще не переходит к решительным действиям, Зиновьев в сопровождении Бела Куна, нашего Тома Квелча я ряда других ведущих коммунистов поехал в Баку поднимать пролетариат Азии. Они отправились воодушевлять классово сознательных пролетариев Персии и Туркестана. В юртах прикаспийских степей они искали фабричных рабочих и обитателей городских трущоб. В Баку был созван съезд — ошеломляющий калейдоскоп людей с белой, черной, желтой и коричневой кожей, азиатских одежд и необыкновенного оружия. Это многолюдное сборище поклялось в неугасимой ненависти к капитализму и британскому империализму. Потом состоялось грандиозное шествие по улицам Баку, в котором, как я, к сожалению, должен отметить, фигурировали и британские пушки, неосторожно брошенные поспешно бежавшими «строителями Британской империи». Были вырыты и вновь торжественно похоронены останки 13 человек, расстрелянных без суда этими самыми «строителями Британской империи», и сожжены чучела г. Ллойд Джорджа, г. Мильерана и президента Вильсона. Я не только видел в Петроградском Совете кинофильм в пяти частях об этом замечательном фестивале, но благодаря любезности Зорина даже привез его с собой. Этот фильм следует демонстрировать с осторожностью и только совершеннолетним. Там есть места, от которых г. Гройана из «Морнинг пост» и г. Редьярда Киплинга начнут преследовать кошмары, если только они вообще не лишатся сна, просмотрев его: |
| I did my best to find out from Zenovieff and Zorin what they thought they were doing in the Baku Conference. And frankly I do not think they know. I doubt if they have anything clearer in their minds than a vague idea of hitting back at the British Government through Mesopotamia and India, because it has been hitting them through Kolchak, Deniken, Wrangel, and the Poles. It is a counter-offensive almost as clumsy and stupid as the offensives it would counter. It is inconceivable that they can hope for any social solidarity with the miscellaneous discontents their congress assembled. One item «featured» on this Baku film is a dance by a gentleman from the neighbourhood of Baku. He is in fact one of the main features of this remarkable film. He wears a fur-trimmed jacket, high boots, and a high cap, and his dancing is a very rapid and dexterous step dancing. He produces two knives and puts them between his teeth, and then two others which he balances perilously with the blades dangerously close to his nose on either side of it. Finally he poises a fifth knife on his forehead, still stepping it featly to the distinctly Oriental music. He stoops and squats, arms akimbo, sending his nimble boots flying out and back like the Cossacks in the Russian ballet. He circles slowly as he does this, clapping his hands. He is now rolled up in my keeping, ready to dance again when opportunity offers. I tried to find out whether he was a specimen Asiatic proletarian or just what he symbolised, but I could get no light on him. But there are yards and yards of film of him. I wish I could have resuscitated Karl Marx, just to watch that solemn stare over the beard, regarding him. The film gives no indication of the dancer's reception by Mr. Tom Quelch. | Я приложил все усилия, чтобы выяснить у Зиновьева и Зорина, чего, по их мнению, они добивались на бакинском съезде. И, по правде говоря, я не думаю, чтоб это было вполне понятно им самим. Сомневаюсь, чтоб у них была какая-нибудь ясная цель, если не считать смутного желания нанести через Месопотамию и Индию удар английскому правительству в ответ на те удары, которые оно наносило Советской республике при помощи Колчака, Деникина, Врангеля и поляков. Это контрнаступление почти так же неуклюже и глупо, как английское наступление, против которого оно направлено. Трудно себе представить, чтобы большевики могли надеяться, что между ними и разношерстной толпой недовольных, собравшихся на съезде, установится классовая солидарность. Один из самых эффектных номеров этого замечательного бакинского фильма — танец, исполненный джентльменом из окрестностей Баку. В отороченной мехом куртке, папахе и сапогах он стремительно и искусно танцует что-то вроде чечетки. Вынув два кинжала, он берет их в зубы и устанавливает на них два других, лезвия которых оказываются в опасном соседстве с его носом. Наконец, он кладет себе на лоб пятый кинжал, продолжая с тем же искусством отбивать чечетку в такт типичной восточной мелодии. Подбоченясь, он изгибается и идет вприсядку, как это делают русские казаки, все время описывая медленные круги и не переставая хлопать в ладоши. Сейчас в хранящейся у меня свернутой в рулон копии фильма он ожидает подходящего случая, чтобы снова пуститься в пляс. Я пытался установить, был ли он типичным азиатским пролетарием или символизировал нечто иное, но так и не добился ясности. Однако в фильме ему отведены десятки ярдов пленки. Я с удовольствием воскресил бы Карла Маркса специально для того, чтоб посмотреть, как он будет глубокомысленно разглядывать его поверх своей бороды. Фильм не дает никаких указаний об отношении к этому танцору г. Тома Квелча. |
| I hope I shall not offend Comrade Zorin, for whom I have a real friendship, if I thus confess to him that I cannot take his Baku Conference very seriously. It was an excursion a pageant, a Beano. As a meeting of Asiatic proletarians it was preposterous. But if it was not very much in itself, it was something very important in its revelation of shifting intentions. Its chief significance to me is this, that it shows a new orientation of the Bolshevik mind as it is embodied in Zenovieff. So long as the Bolsheviki held firmly with unshaken conviction to the Marxist formula they looked westward, a little surprised that the «social revolution» should have begun so far to the east of its indicated centre. Now as they begin to realise that it is not that prescribed social revolution at all but something quite different which has brought them into power, they are naturally enough casting about for a new system of relationships. The ideal figure of the Russian republic is still a huge western «Worker,» with a vast hammer or a sickle. A time may come, if we maintain the European blockade with sufficient stringency and make any industrial recuperation impossible, when that ideal may give place altogether to a nomadic-looking gentleman from Turkestan with a number of knives. We may drive what will remain of Bolshevik Russia to the steppes and the knife. If we help some new Wrangel to pull down the by no means firmly established Government in Moscow, under the delusion that thereby we shall bring about «representative institutions» and a «limited monarchy,» we may find ourselves very much out in our calculations. Any one who destroys the present law and order of Moscow will, I believe, destroy what is left of law and order in Russia. A brigand monarchist government will leave a trail of fresh blood across the Russian scene, show what gentlemen can do when they are roused, in a tremendous pogrom and White Terror, flourish horribly for a time, break up and vanish. Asia will resume. The simple ancient rhythm of the horseman plundering the peasant and the peasant waylaying the horseman will creep back across the plains to the Niemen and the Dniester. The cities will become clusters of ruins in the waste; the roads and railroads will rot and rust; the river traffic will decay…. | Надеюсь, что я не обижу товарища Зорина, к которому питаю искреннее чувство дружбы, если признаюсь здесь, что не могу серьезно отнестись к его бакинскому съезду. Это был карнавал, театрализованное зрелище, красочная инсценировка. Было бы абсурдом считать это съездом пролетариата Азии. Но если сам по себе съезд не имеет большого значения, он важен как признак перемены курса. Для меня главный его смысл в том, что он свидетельствует о новой большевистской ориентации, представителем которой является Зиновьев. До тех пор, пока большевики непоколебимо придерживались учения Маркса, они обращали взоры на Запад, немало удивляясь тому, что «социальная революция» произошла не там, где она ожидалась, а значительно дальше на Восток. Теперь, когда они начинают понимать, что их привела к власти не предсказанная Марксом революция, а нечто совсем иное, они, естественно, стремятся установить новые связи. Идеалом русской республики по-прежнему остается исполинский «Рабочий Запада» с огромным серпом и молотом. Но если мы будем продолжать свою жесткую блокаду и тем самым лишим Россию возможности восстановить свою промышленность, этот идеал может уступить место кочевнику из Туркестана, вооруженному полудюжиной кинжалов. Мы загоним то, что останется от большевистской России, в степи и заставим ее взяться за нож. Если мы поможем какому-нибудь новому Врангелю свергнуть не такое уж прочное московское правительство, ошибочно полагая, что этим самым установим «представительный строй» и «ограниченную монархию», мы можем весьма сильно просчитаться. Всякий, кто уничтожит теперешнюю законность и порядок в России, уничтожит все, что осталось в ней от законности и порядка. Разбойничий монархический режим оставит за собою новые кровавые следы по всей русской земле и покажет, на какие грандиозные погромы, на какой террор способны джентльмены, пришедшие в ярость; после недолгого страшного торжества он распадется и сгинет. И тогда надвинется Азия. Снова, как тысячу лет назад, на огромной равнине, до берегов Днестра и Немана, всадник будет грабить крестьянина и крестьянин подстерегать всадника. Города превратятся в груды развалин среди безлюдной пустыни, железнодорожные пути — в ржавый лом, пароходы исчезнут с затихших рек… |
| This Baku Conference has depressed Gorky profoundly. He is obsessed by a nightmare of Russia going east. Perhaps I have caught a little of his depression. | Бакинский съезд произвел на Горького глубоко удручающее впечатление. Ему мерещится кошмарное видение — Россия, уходящая на Восток. Быть может, и я заразился его настроением. |
| IV | 4. Созидательная работа в России |
random book preview
(Wells Herbert, "Russia in the Shadows")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |