|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| “Look,” I said, “you’re talking about the Pax as if it hadn’t tried to capture you and kill you. As if Pax ships hadn’t chased us halfway across the spiral arm and shot us down on Renaissance Vector. If it hadn’t been for the farcaster there…” | – Тебя послушать, так это вовсе и не Орден тебя ловил и пытался убить. Можно подумать, что не имперские корабли гонялись за нами по спиральному рукаву и не они подстрелили наш звездолет на Возрождении-Вектор. Не окажись там портал… |
| “The Pax didn’t chase us and shoot at us and try to kill us,” the girl said softly. “Just elements of it. Men and women following orders from the Vatican or elsewhere.” | – Орден не гнался за нами, не стрелял в нас и не пытался нас убить, – тихо сказала девочка. – Всего лишь элементы Ордена. Мужчины и женщины, выполняющие приказы из Ватикана… или откуда-то еще, откуда там они их получают. |
| “Well,” I said, still exasperated and irritated, “it only takes elements of it to shoot us and kill…” I paused a second. “What do you mean—‘the Vatican or elsewhere’? Do you think there are others giving orders? Other than the Vatican, I mean?” | – Ладно, – сказал я, все еще не в силах успокоиться, – пусть всего лишь элементы этого стреляли в нас и убивали… Секундочку… Что ты имела в виду? Что значит «из Ватикана или откуда-то еще»? По-твоему, есть еще другие, кто отдает приказы? Другие, не Ватикан? |
| Aenea shrugged. It was a graceful motion, but irritating in the extreme. One of the least endearing of her less-than-endearing teenaged traits. | Энея передернула плечами. Движение грациозное, но меня это всегда приводило в бешенство. Одна из ее наименее приятных подростковых привычек. |
| “Are there others?” I demanded, more sharply than I was used to speaking to my young friend. | – Разве есть другие? – спросил я требовательно и куда более резко, чем имел обыкновение говорить с моим юным другом. |
| “There are always others,” Aenea said quietly. “They were right to try to capture me, Raul. Or kill me.” | – Всегда есть другие, – спокойно сказала Энея. – Рауль, они были правы, когда пытались отловить меня. Или убить. |
| In my dream as in reality, I set my mug of tea on the stone foundation of the vestibule and stared at her. “You’re saying that you… and I… should be captured or killed… like animals. That they have that right?” | И во сне – как и наяву – я поставил чашку с чаем на пол и уставился на нее. – Ты говоришь, что ты… и я… что нас нужно поймать… или убить? Как зверей? И что они правы? |
| “Of course not,” said the girl, crossing her arms in front of her chest, the tea steaming into the cool night air. “I’m saying that the Pax is correct—from its perspective—in using extraordinary measures to try to stop me.” | – Конечно, нет. – Энея скрестила руки на груди. В холодном ночном воздухе от чашек поднимался пар. – Я хочу сказать, Орден был вправе – с их точки зрения – прибегнуть к экстраординарным мерам, чтобы остановить меня. |
| I shook my head. “I haven’t heard you say anything so subversive that they should send squadrons of starships after you, kiddo. In fact, the most subversive and heretical thing I’ve heard you say is that love is a basic force of the universe, like gravity or electromagnetism. But that’s just…” | Я покачал головой: – Что-то я не помню, чтобы ты говорила что-нибудь этакое, ради чего за тобой следовало высылать в погоню целую эскадру звездолетов. Знаешь, детка, самым еретическим твоим высказыванием была фраза, что любовь – движущая сила Вселенной, как гравитация или электромагнитное взаимодействие. Но это просто… |
| “Bullshit?” said Aenea. | – Чушь? – спросила Энея. |
| “Double talk,” I said. | – Демагогия, – поправил я. |
| Aenea smiled and ran her fingers through her short hair. “Raul, my friend, it’s not what I say that’s a danger to them. It’s what I do. What I teach by doing… by touching.” | Энея улыбнулась и взъерошила свои короткие волосы. – Рауль, друг мой, не того, что я говорю, они страшатся. А того, что делаю. Чему учу… делая… прикасаясь… |
| I looked at her. I had almost forgotten all that One Who Teaches stuff that her Uncle Martin Silenus had woven into his Cantos epic. Aenea was to be the messiah that the old poet had prophesied in his long, confused poem some two centuries earlier… or so he had told me. So far I had seen very little from the girl that suggested messiahhood, unless one counted her trip forward through the Sphinx Time Tomb and the obsession of the Pax to capture or kill her… and me, since I was her guardian during the rough trip out to Old Earth. | Я посмотрел на нее. Я уже почти забыл всю чепуху о Той-Кто-Учит в «Песнях» – эпической поэме Мартина Силена. Энея – и есть тот самый мессия, чей приход описан в пророчествах старого поэта двести лет назад… или даже больше. Пока вроде бы ничто не указывало на то, что в Энее исполнится пророчество о новом мессии… ничто – или почти ничто… она ведь вышла из Сфинкса в Долине Гробниц Времени на Гиперионе, и с чего бы вдруг Ордену неотступно преследовать и пытаться убить ее… и меня – того, кто оберегал ее на тернистом пути к Старой Земле. |
| “I haven’t heard you teach much that’s heretical or dangerous,” I said again, my tone almost sullen. “Or seen you do anything that’s a threat to the Pax, either.” I gestured to the night, the desert, and to the distant, lighted buildings of the Taliesin Fellowship, and now—in my ultramorph dream that was more memory than dream—I watched myself make that gesture as if I were observing from the darkness outside the lighted shelter. Aenea shook her head and sipped her tea. | – Что-то я не слышал в твоих поучениях ничего такого еретического или уж очень опасного, – мрачно сказал я. – Впрочем, я также не заметил, что ты делала что-либо, представляющее угрозу этой их Священной Империи. Я всматривался в далекие огоньки Талиесинского братства. Пустыня кругом – пустыня и темнота ночи. И сейчас, в ультраморфном сне – и не во сне даже, а в воспоминании, – я словно видел себя со стороны, из темноты ночи наблюдая за происходящим в освещенной хижине. Энея покачала головой и отпила глоток чая. |
| “You don’t see, Raul, but they do. Already they’ve referred to me as a virus. They’re right… that’s exactly what I could be to the Church. A virus, like the ancient HIV strain on Old Earth or the Red Death that raked through the Outback after the Fall… a virus that invades every cell of the organism and reprograms the DNA in those cells… or at least infects enough cells that the organism breaks down, fails… dies.” | – Ты, может, и не видишь, Рауль, а они – видят. Они уже относятся ко мне как к заразе. И они правы… именно это я и есть – для Церкви я именно вирус, как в древности вирус иммунодефицита на Старой Земле или Красная Смерть, прокатившаяся после Падения по Окраине… Вирус, который проникает в каждую клетку организма и репрограммирует ДНК этих клеток… или хотя бы достаточное количество клеток, чтобы организм сбился с толку, стал слабеть… и погиб. |
| In my dream, I swooped above Aenea’s canvas-and-stone shelter like a hawk in the night, whirling high among the alien stars above Old Earth, seeing us—the girl and the man—sitting in the kerosene lantern light of the vestibule like lost souls on a lost world. Which is precisely what we were. For the next two days I drifted in and out of pain and consciousness the way a skiff cut loose on the ocean would float through rain squalls and patches of sunlight. I drank great volumes of water that the women in blue brought me in glass goblets. I hobbled to the toilet cubby and urinated through a filter, trying to catch the stone that was causing my intermittent agony. No stone. Each time I would hobble back to the bed and wait for the pain to start up again. It never failed to do so. Even at the time, I was aware that this was not the stuff of heroic adventure. Before the doctor left to continue downriver to the site of the skimmer crash, I was made to understand that both the Pax guard and the local priest had com units and would radio the base if I caused any trouble whatsoever. Dr. Molina let me know exactly how bad it would be for me if the Pax Fleet commander had to pull a skimmer out of the war games just to fetch a prisoner prematurely. Meanwhile, she said, keep drinking lots of water and peeing every time I could. | В моем сне я парил над шатром Энеи, как ястреб в ночи, кружа в вышине среди чужих звезд над Старой Землей, и видел нас – девочку и мужчину, – сидящих при свете керосиновой лампы, как заблудшие души в затерянном мире, как, впрочем, оно и было. Еще два дня боль то захватывала, то отступала от меня, и я безвольно плыл по течению, то погружаясь в беспамятство, то приходя в себя, как лодка в океане. Я пил очень много воды – женщины в голубом приносили мне воду в стеклянных бокалах. Я брел до туалета и мочился через фильтр – хотел поймать камень, вызывающий эту дикую пульсирующую боль. Камня не было. И каждый раз я был вынужден возвращаться в кровать и ждать следующего приступа. И мне не приходилось ждать напрасно. Даже тогда я сознавал, что в этом весьма мало героики настоящего приключения. |
| If the stone didn’t pass, she would get me into the jail infirmary at the base and break it up with sound waves. She left four more shots of ultramorph with the woman in blue and left without a good-bye. The guard—a middle-aged Lusian twice my weight with a flechette pistol in his holster and a come-along neural prod on his belt—peered in, glowered at me, and went back outside to stand by the front door. I will stop referring to the head of the household as “the woman in blue.” For the first few hours of agony, that had been all she had been to me—other than my savior, of course—but by the afternoon of the first full day in her home, I knew that she was named Dem Ria; that her primary marriage partner was the other woman, Dem Loa; that the third member of their tripartite marriage was the much younger man, Alem Mikail Dem Alem; that the teenaged girl in the house was Ces Ambre, Alem’s daughter by a previous triune; that the pale boy with no hair—who looked to be about eight standard years old—named Bin Ria Dem Loa Alem, was the child of the current partnership—although the biological child of which woman, I never discovered—and that he was dying of cancer. | Перед уходом – доктор отправилась к месту аварии скиммера дальше по реке – мне дали понять, что и у охранника, и у приходского священника есть комы и что, если со мной возникнут проблемы, они немедля сообщат на базу. Доктор Молина уведомила, что мне будет очень плохо, если командованию Флота придется снять с маневров скиммер, чтобы экстренно доставить арестованного. Кроме того, она велела мне пить как можно больше воды и почаще мочиться. Если камень так и не выйдет, она поместит меня в тюремный лазарет на базе и разрушит камень ультразвуком. Она оставила четыре дозы ультраморфа женщине в голубом и ушла не попрощавшись. Охранник – лузианин средних лет, вдвое тяжелее меня, с игольником в кобуре и нейростеком на поясе – заглянул в комнату, сердито глянул и вернулся на пост у входной двери. Пора уже перестать называть главу дома «женщиной в синем». Первые несколько часов боли она была для меня только женщиной в синем – кроме того, что была моей спасительницей, конечно, – но уже в первый день я узнал, что зовут ее Дем Риа. Я узнал также, что ее главный брачный партнер – другая женщина, Дем Лоа, и еще есть молодой мужчина, третий в их брачной триаде, Алем Микайл Дем Алем; и что девочка-подросток, Сес Амбре, дочь Алема от предыдущего брака, а бледный мальчик, совсем лысый – которому на вид около восьми стандартных лет, – дитя этого союза, хотя я так и не выяснил, кто его биологическая мать… Его звали Бин Риа Дем Лоа Алем, и он умирал от рака. |
| “Our village medic elder… he died last month and has not been replaced… sent Bin to our own hospital in Keroa Tambat last winter, but they could only administer radiation and chemotherapy and hope for the best,” said Dem Ria as she sat by my bedside that afternoon. Dem Loa sat nearby on another straight-backed chair. I had asked about the boy to shift the subject of conversation away from my own problems. The women’s elaborate robes glowed a deep cobalt blue even as the sunlight behind them lay as thick and red as blood on the interior adobe walls. Lace curtains cut the light and shadows in complex negative spaces. We were chatting in the intervals between the pain. My back hurt then as if someone had struck me there with a heavy club, but this was a dull ache compared to the hot agony when the stone moved. The doctor had said that the pain was a good sign—that the stone was moving when it hurt the most. And the agony did seem to be centered lower in my abdomen. But the doctor had also said that it might take months to pass the stone, if it was small enough to be passed naturally. Many stones, she said, had to be pulverized or removed surgically. I brought my mind back to the health of the child we were discussing. “Radiation and chemotherapy,” I repeated, mouthing the words with distaste. It was as if Dem Ria had said that the medic had prescribed leeches and drafts of mercury for the boy. The Hegemony had known how to treat cancer, but most of the gene-tailoring knowledge and technology had been lost after the Fall. And what had not been lost had been made too expensive to share with the masses after the WorldWeb went away forever: the Pax Mercantilus carried goods and commodities between the stars, but the process was slow, expensive, and limited. Medicine had slipped back several centuries. My own mother had died of cancer—after refusing radiation and chemotherapy after the diagnosis at the Pax Moors Clinic. | – Наш деревенский доктор, старейшина… он умер в прошлом месяце, и замены ему не нашлось… прошлой зимой отправил Бина в нашу больницу в Кероа-Тамбат, но они только назначили лучевую и химиотерапию и посоветовали надеяться на лучшее, – рассказывала Дем Риа, сидя у моей постели. В тот день Дем Лоа пристроилась рядом, на другом стуле с прямой спинкой. Я спросил о мальчике, чтобы не обсуждать собственные проблемы. Солнечный свет ложился густыми, красными как кровь мазками на глинобитные стены, и изысканные одежды женщин переливались всеми оттенками глубоких тонов кобальтовой сини. Кружевные занавеси дробили лучи на свет и тени, создавая диковинный узор. Мы болтали в промежутках между приступами боли. Спина болела так, словно по ней врезали тяжелой дубинкой, но это было еще вполне терпимо, если сравнивать с резким, пронизывающим ожогом боли, когда камень сдвигался. Доктор сказала, что боль – хороший признак, когда так болит, значит, камень движется. Постепенно основной очаг боли переместился в низ живота. Но доктор еще сказала, что, чтобы камень прошел, могут потребоваться месяцы, и это еще в том случае, если камень окажется достаточно маленьким, чтобы выйти самостоятельно. А многие камни, подчеркнула она, приходится распылять или удалять хирургическим путем… Я заставил себя переключиться и дальше обсуждать здоровье ребенка. – Лучевая и химиотерапия, – повторил я. Почему-то эти слова вызвали у меня отвращение. Словно Дем Риа сказала, что врач прописал мальчику пиявки. В Гегемонии знали, как лечить рак, но почти все генные технологии были утрачены после Падения. А что не было утрачено, стало чересчур дорогостоящим для повсеместного применения, когда Великая Сеть канула в небытие. Имперский торговый Флот возил грузы и товары между звездами – но это было медленно, дорого и слишком мало. Медицина была отброшена на несколько веков назад. Моя мать умерла от рака – она отказалась от лучевой и химиотерапии, которые ей предложили в клинике. |
| But why cure a fatal disease when one could recover from it by dying and being resurrected by the cruciform? Even some genetically derived diseases were “cured” by the cruciform during its restructuring of the body during resurrection. And death, as the Church was constantly pointing out, was as much a sacrament as resurrection itself. It could be offered up like a prayer. The average person could now transform the pain and hopelessness of disease and death into the glory of Christ’s redemptive sacrifice. As long as the average person carried a cruciform. | Но зачем лечить смертельный недуг, если есть крестоформ? Можно умереть и воскреснуть здоровым. Крестоформ излечивал даже некоторые наследственные болезни. А смерть, как неустанно повторяла Церковь, – таинство, столь же сакральное, как и воскресение. Об этом можно молиться. Теперь любой может преобразить боль и отчаяние болезни и смерти в торжество искупительной жертвы Христа. До тех пор, разумеется, пока этот любой носит крестоформ. |
| I cleared my throat. “Ah… Bin hasn’t… I mean… “When the boy had waved at me in the night, his loose robe had shown a pale and crossless chest. Dem Loa shook her head. The blue cowl of her robe was made of a translucent, silklike fabric. “None of us have yet accepted the cross. But Father Clifton has been… convincing us.” I could only nod. The pain in my back and groin was returning like an electric current through my nerves. I should explain the different colored robes worn by the citizens of Lock Childe Lamonde on the world of Vitus-Gray-Balianus B. Dem Ria had explained in her melodic whisper that a little over a century ago, most of the people now living along the long river had migrated here from the nearby star system Lacaille 9352. The world there, originally called Sibiatu’s Bitterness, had been recolonized by Pax religious zealots who had renamed it Inevitable Grace and begun proselytizing the indigenie cultures that had survived the Fall. Dem Ria’s culture—a gentle, philosophical one stressing cooperation—decided to migrate again rather than convert. Twenty-seven thousand of her people had expended their fortunes and risked their lives to refit an ancient Hegira seedship and transport everyone—men, women, children, pets, livestock—in a forty-nine-year cold-sleep voyage to nearby Vitus-Gray-Balianus B, where the WorldWeb-era inhabitants had died out after the Fall. | Я прокашлялся. – Э… у Бина нет… Ну, я хотел сказать… – Ночью, когда мальчик махал мне рукой, его рубашка распахнулась, приоткрыв хилую грудь без крестоформа. Дем Лоа покачала головой. Капюшон ее одеяния был из мерцающей переливчатой как шелк ткани. – Никто из нас еще не принял крестоформ. Но отец Клифтон… э-э-э… убеждает нас… Я мог только кивнуть. Боль в спине и в паху вернулась, пробежав как электрический ток по нервам. Пожалуй, мне следует разъяснить, что означали разные цвета в одежде жителей Лок Чайлд-Ламонда на планете Витус-Грей-Балиан Б. Дем Риа рассказывала, что сто лет назад те, кто сейчас живет по берегам реки, переселились из звездной системы 9352-й Лакайля. Их мир, когда-то называвшийся Горечь Сибиату, был реколонизирован имперскими религиозными фанатиками. Новые колонизаторы дали ей другое название – Неизреченная Милость – и принялись обращать местные культуры, пережившие Падение. Культура Дем Риа – миролюбивая, философская, ориентированная на взаимодействие всех членов сообщества, – предпочла обращению эмиграцию. Двадцать семь тысяч человек пожертвовали свое состояние и рискнули жизнью, чтобы снарядить древний ковчег и доставить всех – мужчин, женщин, детей, домашних животных и все-все-все после сорока девяти лет холодного сна на Витус-Грей-Балиан Б, где после Падения не выжил никто. |
random book preview
(Simmons Dan, "The Rise of Endymion")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |