|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| I could not bear it any more. She sensed it, saw my eyes wet with tears, and only then must have discovered I was no longer the man I had been, and I endured her glance with a courage I never thought I had. The truth is I’m getting old, I said. We already are old, she said with a sigh. What happens is that you don’t feel it on the inside, but from the outside everybody can see it. | Дальше сопротивляться я был не в силах. Касильда это почувствовала, увидела мои увлажнившиеся глаза, и только тогда, наверное, поняла, что я уже не тот, что был когда-то, а я выдержал ее взгляд с мужеством, на которое и не думал, что способен. «Я становлюсь старым», — признался я. «Мы уже старые, — вздохнула она. — Просто этого не чувствуешь изнутри, а те, кто смотрит на тебя снаружи, видит это». |
| It was impossible not to open my heart to her, and so I told her the complete story burning deep inside me, from my first call to Rosa Cabarcas on the eve of my ninetieth birthday to the tragic night when I smashed up the room and never went back. She listened to me unburden myself as if she were living through it herself, pondered it without haste, and at last she smiled. | Невозможно было не открыть ей сердце, и я рассказал ей всю сжигавшую меня изнутри историю, начиная с первого звонка Росе Кабаркас в канун моего девяностолетия, до той трагической ночи, когда я вдребезги разгромил все в комнате и больше туда не вернулся. Она слушала, как я изливал душу, так, как будто сама переживала это, потом неспешно обдумывала и, наконец, улыбнулась. |
| “Do whatever you want, but don’t lose that child,” she said. “There’s no greater misfortune than dying alone.” | — Делай, конечно, что хочешь, но не теряй это создание, — сказала мне Касильда. — Нет горше несчастья, чем умереть одному. |
| We went to Puerto Columbia in the little toy train as slow as a horse. We had lunch across from the worm-eaten wooden dock where everyone had entered the country before the Bocas de Ceniza was dredged. We sat under a roof of palm where large black matrons served fried red snapper with coconut rice and slices of green plantain. We dozed in the dense torpor of two o’clock and continued talking until the immense fiery sun sank into the ocean. Reality seemed fantastic to me. Look where our honeymoon has ended up, she mocked. But then she was serious: Today I look back, I see the line of thousands of men who passed through my beds, and I’d give my soul to have stayed with even the worst of them. Thank God I found my Chinaman in time. It’s like being married to your little finger, but he’s all mine. | Мы поехали в Пуэрто-Коломбиа на маленьком игрушечном поезде, медленном, как конный экипаж. Пообедали напротив изъеденного деревянного мола, через который в страну входил весь мир, до того как вычистили дно в Бокас де-Сениса. Мы сели под пальмовым навесом, где дородные негритянские матроны подавали жареную рыбу-парго, рис с кокосом и дольки зеленого банана. Подремали в душном зное двух часов пополудни, а потом разговаривали, пока огромное пылающее солнце не утонуло в море. Жизнь представлялась мне фантастической. «Смотри, как она распорядилась — подарила нам медовый месяц, — пошутила Касильда. И продолжила серьезно: — Оглядываюсь сейчас назад и вижу шеренгу из тысяч мужчин, которые прошли через мою постель, но я отдала бы душу за то, чтобы один, пусть самый захудалый, остался со мной. Слава Богу, вовремя нашла моего китайца. Это все равно как выйти замуж за мизинец, но зато он — только мой». |
| She looked into my eyes, gauged my reaction to what she had just told me, and said: So you go and find that poor creature right now even if what your jealousy tells you is true, no matter what, nobody can take away the dances you’ve already had. But one thing, no grandfather’s romanticism. Wkae her, fuck her brains out with that burro’s cock the devil gave you as a reward for cowardice and stinginess. I’m serious, she concluded, speaking from the heart: Don’t let yourself die without knowing the wonder of fucking with love. | Она посмотрела мне в глаза, оценила мою реакцию на только что сказанное и заключила: «Так что иди, разыщи сейчас же эту беднягу, даже если то, что тебе нашептывает твоя ревность, правда, все равно, как говорится, что сплясал, того у тебя уже никто не отнимет. И, конечно, стариковский романтизм — по боку. Разбуди ее и всади в нее по самые уши свою оглоблю, которой тебя наградил дьявол за твою трусость и низость. А серьезно, — закончила она душевно, — не дай себе умереть, не испытав этого чуда -спать с тем, кого любишь». |
| My hand trembled the next day when I dialed the number, as much because of the tension of my reunion with Delgadina as my uncertainty as to how Rosa Cabarcas would respond. We’d had a serious dispute over her abusive billing for the damage I’d done to her room. I had to sell one of the paintings most loved by my mother, estimated to be worth a fortune but at the moment of truth not amounting to a tenth of what I had hoped for. I increased that amount with the rest of my savings and took the money to Rosa Cabarcas with an unappealable ultimatum: Take it or leave it. It was a suicidal act, because if she had sold just one of my secrets she could have destroyed my good name. she did not dig in her heels, but she kept the paintings she had taken as security on the night of our argument. I was the absolute loser in a single play: I was left without Delgadina, without Rosa Cabarcas, and without the last of my savings. However, I listened to the phone ring once, twice, three times, and at last she said: Yes? My voice failed me. I hung up. I lay down in the hammock, trying to restore my serenity with the ascetic lyricism of Satie, and I perspired so much the canvas was soaked through. I did not have the courage to call again until the next day. | Пульс у меня дрожал и рвался на следующий день, когда я набирал номер телефона. И потому, что страшился новой встречи с Дельгадиной, и потому, что не знал, что мне ответит Роса Кабаркас. У нас с ней произошел серьезный спор, когда она за разгром, учиненный мною в ее комнате, посчитала с большой выгодой для себя. Мне пришлось продать одну из самых любимых картин моей матери, которая стоила целое состояние, но в момент истины она не оправдала и десятой доли моих иллюзий. Я добавил к вырученному остатки своих сбережений и отнес все Росе Кабаркас, сказав окончательно и бесповоротно: «Или берешь это, или ничего». Поступок, что и говорить, был самоубийственный, ей довольно было продать всего одну мою тайну, чтобы уничтожить мое доброе имя. Но она не упиралась, а оставила себе картины, которые в ночь разбирательства взяла в залог. Одним ударом я потерял все: Дельгадину, Росу Кабаркас и последние мои сбережения. Однако вдруг услыхал телефонный звонок: один, два, три, и в трубке — она: «Ну, как?» Мне изменил голос. Я повесил трубку. Лег в гамак, попытался успокоиться асептической лирикой Сати, но вспотел так, что намок даже полотняный гамак. И не смог собраться с духом, чтобы позвонить, до следующего дня. |
| “All right, woman,” I said in a firm voice. “Today’s the day.” | — Ладно, — проговорил я твердым голосом. — Сегодня — да. |
| Rosa Cabarcas, of course, was above everything. Ah, my sad scholar, and she sighed with her invincible spirit, you disappear for two months and only come back to ask for illusions. She told me she hadn’t seen Delgadina for more than a month, that the girl seemed to have recovered so well from her fright at my destructiveness that she didn’t even mention it or ask for me, and was very happy in a new job, more comfortable and better-paid than sewing on buttons. A weave of living fire burned me inside. She can only be working as a whore, I said. Rosa replied without batting an eye: Don’t be stupid, if that were true she’d be here. Where would she be better off? The rapidity of her logic made my doubts worse: And how do I know she isn’t there? If she is, she replied, it’s better for you not to know. Isn’t that right? Once again I hated her. She was impervious and promised to track her down. Without much hope, because the neighbor’s telephone where she used to call her had been turned off and she had no idea where the girl lived. But that was no reason to die, what the hell, she said, I’ll call you in an hour. | Роса Кабаркас, а как же иначе, отозвалась как ни в чем не бывало. «Ах, мой печальный мудрец, — и вздохнула непобедимо, — пропадаешь на два месяца, а потом появляешься и просишь несбыточного». Она сказала, что не видела Дельгадину больше месяца, та, похоже, оправилась от страха, которого натерпелась, когда я громил комнату, оправилась настолько, что не вспомнила об этом и не спросила про меня, и вообще довольна своей новой работой, она лучше прежней, и платят за нее больше, чем за пришивание пуговиц. Внутри у меня полыхнуло огнем. «Не иначе как проституткой стала», — сказал я. Роса возразила, не моргнув: «Если бы так, она была бы здесь. Где бы еще ей было лучше?» Быстрота, с какой она привела этот логический довод, усугубила мои подозрения: «Откуда мне знать, что ее там нет?» — «В таком случае, — парировала она, — тебе лучше вообще не знать ничего. Или не так?» Я ее возненавидел снова. Но после некоторых препирательств Роса пообещала поискать девочку. Без особых надежд, потому что телефон соседки, по которому она ей звонила, все еще отключен, а где живет девочка, ей не ведомо. «Ну, ладно, это не смертельно, черт возьми, — сказала она, — я тебе позвоню через часик». |
| It was an hour that lasted three days, but she found the girl available and healthy. I returned, mortified, and kissed every inch of her, as penitence, from twelve that night until the roosters crowed. A long forgive-me that I promised myself I would continue to repeat forever, and it was like starting again from the beginning. The room had been dismantled, and hard usage had done away with everything I had put in it. Rosa Cabarcas had left it that way and said I would have to take care of any improvements as payment for what I still owed her. My economic situation, however, had touched bottom. The money from my pensions covered less and less. The few salable items left in the house-except for my mother’s sacred jewels-lacked commercial value, and nothing was old enough to be an antique. In better days, the governor had made me a tempting offer to buy en bloc the books of Greek, Latin, and Spanish classics for the Department Library, but I didn’t have the heart to sell them. Later, given political changes and the deterioration of the world, nobody in the government thought about either arts or letters. Weary of searching for a decent solution, I put the jewels that Delgadina had returned to me in my pocket and went to pawn them in a sinister alley that led to the public market. With the air of distracted scholar I walked back and forth along the hellhole crowded with shabby taverns, secondhand bookstores, and pawnshops, but the dignity of Florina de Dios blocked my way: I did not dare. Then I decided to sell them with head held high at the oldest and most reputable jewelry store. | Часик затянулся на три дня, но девочку она нашла, здоровенькую и свободную. И я вернулся, пристыженный, и исцеловал ее всю, каясь, целовал с двенадцати ночи до ранних петухов. Как долгое покаяние, которому я обещал предаваться вечно, и было так, словно все началось с самого начала. Комната стояла голая, нежилая, и все, что я принес когда-то, пришло в упадок. Роса оставила все в запустении и сказала: если я хочу что-нибудь улучшить, то за мой счет, поскольку я у нее в долгу. Но моя экономическая ситуация шла к полному нулю. Пенсии с каждым разом хватало все на меньшее и меньшее. То немногое в доме, что можно было продать, — исключая священные для меня драгоценности матери, — не имело рыночной ценности, поскольку ничто не было достаточно старым, чтобы считаться антикварным. В лучшие времена губернатор делал мне соблазнительное предложение купить целым блоком книги классиков — греческих, латинских и испанских — для Библиотеки департамента, но тогда у меня к этому не лежала душа. А потом случилось столько политических перемен, и вообще мир стал хуже, так что власти уже не думали ни об искусстве, ни о литературе. Устав искать достойный выход, я сунул в карман драгоценности, которые мне вернула Дельгадина, и пошел закладывать их на мрачную улочку, которая вела к городскому рынку. С видом рассеянного мудреца я несколько раз прошелся мимо битком набитых захудалых кабачков, лавчонок со старыми книгами и ломбардов, но честь Флорины Диос преградила мне путь: я не отважился. Тогда я решил продать драгоценности с высоко поднятой головой в старинном и достойном доверия ювелирном магазине. |
| The salesman asked me a few questions as he examined the jewels with his loupe. He had the awe-inspiring demeanor and style of a physician. I explained that they were jewels inherited from my mother. He acknowledged each of my explanations with a grunt, and at last he removed the loupe. | Рассматривая их через увеличительное стекло, продавец задавал мне вопросы. У него были манеры и повадки врача, и такое же свойство внушать страх. Я рассказал ему, что эти украшения достались мне в наследство от матери. На каждое мое объяснение он отзывался, согласно бурча, и, наконец, отложил свой монокль. |
| “I’m sorry,” he said, “but they’re the bottoms of bottles.” | — Очень сожалею, — изрек он. — Но это все — бутылочные донца. |
| Seeing my surprise, he explained with gentle commiseration: Just as well that the gold is gold and the platinum platinum. I touched my pocket to make certain I had brought the purchase receipts, and without querulousness I said: | На мое удивление он пояснил с мягким состраданием: «Хорошо еще, что золото — это золото, а платина — платина». Я пощупал карман, желая убедиться, что принес счета за покупку драгоценностей, и сказал вполне миролюбиво: |
| "Well, they were purchased in this noble house more than one hundred years ago." | — Но они были приобретены в этом почтенном магазине более ста лет назад. |
| His expression did not change. It tends to happen, he said, that in inherited jewels the most valuable stones keep disappearing over time, replaced by wayward members of the family or criminal jewelers, and only when someone tries to sell them is the fraud discovered. But give me a second, he said, and he took the jewels and went through a door in the rear. After a moment he returned, and with no explanation indicated that I should take a seat, and he continued working. | Продавец и бровью не повел. «Случается, — пояснил он, — что с фамильных драгоценностей со временем исчезают наиболее ценные камни; они заменяются или домашними отщепенцами, или ворами-ювелирами, и подлог раскрывается, только когда их пытаются продать. Однако позвольте, одну секундочку», — сказал продавец и унес драгоценности за дверь в глубине магазина. Через некоторое время он вернулся и, ничего не объясняя, указал мне на стул — сесть и подождать, — а сам продолжал работать. |
| I examined the shop. I had gone there several times with my mother, and I remembered a recurring phrase: Don’t tell your papa. All at once I had an idea that put me on edge: wasn’t it possible that Rosa Cabarcas and Delgadina, by mutual agreement, had sold the legitimate stones and returned the jewels to me with fake ones? | Я оглядел лавку. Мне случалось несколько раз приходить сюда с матерью, и запомнилась фраза, которую она повторяла: «Не говори папе». Неожиданно пришла мысль, заставившая меня передернуться: а что, если Роса Кабаркас с Дельгадиной сговорились и продали настоящие камни, а мне вернули украшения с поддельными? |
| I was burning with doubts when a secretary asked me to follow her through the same door in the rear, into a small office with long bookshelves that held thick volumes. A colossal Bedouin at a desk on the far side of the office stood and shook my hand, calling me tu with effusiveness of an old friend. We were in secondary school together, he said by way of greeting. It was easy to remember him: he was the best soccer player in the school and the champion in our first brothels. I had lost track of him at some point, and I must have looked so decrepit to him that he confused me with a classmate from his childhood. | Сомнения сжигали меня, но тут секретарша пригласила меня последовать за ней в ту самую дверь в глубине, в небольшой кабинет с длинными полками, уставленными толстыми томами. Колоссального роста араб поднялся из-за письменного стола в глубине кабинета, пожал мне руку, называя на ты с жаром старого друга. «Мы вместе учились на бакалавров», — сказал он мне вместо приветствия. Я без труда вспомнил великана: он был лучшим футболистом в школе и чемпионом в наших первых походах по борделям. Потом я потерял его из виду, а он, увидев меня, такого дряхлого, должно быть, спутал с каким-нибудь своим однокашником. |
| Lying open on the glass top of the desk was one of the hefty tomes from the archive that contained the memory of my mother’s jewelry. A precise account, with dates and details of how she in person had changed the stones of two generations of beautiful and worthy Cargamantos, and had sold the legitimate ones to this same store. It had occurred when the father of the current owner was at the front of the jewelry store and he and I were in school. But he reassured me: these little tricks were common practice among great families in difficult times to resolve financial emergencies without sacrificing honor. Faced with crude reality, I preferred to keep them as a memento of another Florina de Dios whom I never had known. | На стеклянной поверхности письменного стола лежала открытой учетная книга из архива, в которой значились и драгоценности моей матери. Точная запись с датами и подробностями свидетельствовали о том, что она сама, лично, заменила драгоценные камни двух поколений красивых и достойных женщин рода Каргамантос и продала их этой самой лавке. Это случилось, когда хозяином, вершившим дела, был отец нынешнего владельца, с которым мы еще учились в школе. И он успокоил меня: эти уловки — обычное дело для знатных семей, попадавших в беду, чтобы разрешить денежные затруднения без ущерба для чести. Пред лицом жестокой реальности я решил сохранить то, что услышал, как память об иной Флорине де Диос, которой я не знал. |
| Early in July I felt my true distance from death. My heart skipped beats and I began to see and feel all around me unmistakable presentiments of the end. The clearest occurred at a Bellas Artes concert. The air-conditioning had broken down, and the elite of arts and letters was cooking in a bain-marie in crowded hall, but the magic of the music created a celestial climate. At the end, with the Allegretto poco mosso, I was shaken by the stunning revelation that I was listening to the last concert fate would afford me before I die. I did not feel sorrow or fear but an overwhelming emotion at having lived long enough to experience it. | В начале июля я почувствовал истинное расстояние, отделявшее меня от смерти. Ход моего сердца ослабел, и я повсюду начал видеть безошибочные признаки конца. Самое четкое ощущение пришло во время концерта в Обществе изящных искусств. В зале испортился кондиционер, и сливки всей литературы и искусства томились, как в парилке, в битком набитом зале, но магическая сила музыки возносила к небу. А в конце, на Allegretto poco mosso меня потрясло прозрение, что я слушаю последний концерт, отпущенный мне судьбою в этой жизни. Я не испытал ни боли, ни страха, а только всесокрушающее чувство: мне довелось это пережить. |
| When at last, drenched with perspiration, I managed to make my way past embraces and photographs, to my surprise I ran into Ximena Ortiz, like a hundred-year-old goddess in her wheelchair. Her mere presence imposed its burden on me like a mortal sin. She had a tunic of ivory-colored silk as smooth as her skin, a three-loop strand of real pearls, hair the color of mother-of-pearl cut in the style of the 1920s, with the tip of a gull’s wing on her cheek, and large yellow eyes illuminatd by the natural shadow of dark circles. Everything about her contradicted the rumor that her mind was becoming a blank through an unredeemable erosion of her memory. Petrified and in front of her without resources, I overcame the fiery vapor that rose to my face and greeted her in silence with a Versaillesque bow. She smiled like a queen and grasped my hand. Then I realized that this too was one of fate’s vindications, and I did not lose the opportunity to pull out a thorn that had bothered me for so long. I’ve dreamed of this moment for years, I said. She did not seem to understand. You don’t say! She said. And who are you? I never knew if in fact she had forgotten or if it was the final revenge of her life. | Когда наконец мне, мокрому от пота, удалось пробиться сквозь объятия и фотографов, я столкнулся носом к носу с Хименой Ортис, восседавшей, точно столетняя богиня, в кресле на колесах. Само ее присутствие навалилось на меня ощущением смертного греха. Она была в шелковой тунике цвета слоновой кости, такой же гладкой, как ее кожа, нитка настоящего жемчуга трижды обвивала ее шею, волосы, как перламутр, подстриженные по моде двадцатых годов, ложились на щеку завитком, точно ласточкино крыло, а огромные желтые глаза светились, оттененные натуральными тенями подглазий. Все в ней противоречило слухам, будто ее разум с каждым днем все более уподоблялся чистому листу из-за необратимой эрозии памяти. Я окаменел, без сил перед нею, но превозмог душный жар, бросившийся мне в лицо, и молча приветствовал ее галантным поклоном. Она улыбнулась улыбкой королевы и вцепилась мне в руку. Я понял, что это — подачка судьбы, и не упустил случая, чтобы вытащить вечно саднившую меня занозу. «Об этом мгновении я мечтал всю жизнь», — сказал я ей. «Да что ты! — услышал я в ответ. — А ты — кто?» Я так и не узнал, вправду ли она все забыла, или это была ее последняя месть. |
| The certainty of being mortal, on the other hand, had taken me by surprise on a similar occasion, a night during carnival when I danced an apache tango with a phenomenal woman whose face I never saw, heavier than me by forty pounds and taller by about a foot, yet who let herself be led like a feather in the wind. We danced so close together I could feel her blood circulating through her veins, and I was lulled by pleasure at her hard breathing, her ammoniac odor, her astronomical breasts, when I was shaken for the first time and almost knocked to the ground by the roar of death. It was like a brutal oracle in my ear: No matter what you do, this year or in the next hundred, you will be dead forever. She pulled away in fright: What’s the matter? Nothing, I said, trying to control my heart: | Мысль о том, что я смертен, поразила меня незадолго до того, как мне исполнилось пятьдесят, в похожей ситуации, ночью на карнавале я танцевал танго-апачи с потрясающей женщиной, лица которой не видел; она была потяжелее меня фунтов на сорок и выше на две пяди, но шла в танце легко, как перышко на ветру. Мы танцевали, тесно прижавшись друг к другу, так что чувствовался ток крови в жилах, и я был словно в полусне, разомлев от ее натруженного дыхания, терпкого запаха пота, от ее астрономических размеров грудей, как вдруг первый раз в жизни меня сотряс так, что я чуть не рухнул на землю, зов смерти. Как будто запредельный оракул пророкотал мне в ухо: «Что бы ты ни делал, но в этом году или через сто лет ты умрешь навечно». Она испуганно отстранилась: «Что с вами?» — «Ничего», — ответил я, пытаясь унять сердце: |
random book preview
(Marquez Gabriel, "Memories of my Melancholy Whores")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |