|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| I am not inclined to urge Plato’s thesis that the scholar, or rather the sage, ought to rule the state. The world was younger in his time. And Plato, although the founder of a sort of Castalia, was by no means a Castalian. He was a born aristocrat, of royal descent. Granted, we too are aristocrats and form a nobility, but one of the mind, not the blood. I do not believe that man will ever succeed in breeding a hereditary nobility that is at the same time an intellectual nobility. That would be the ideal aristocracy, but it remains a dream. We Castalians are not suited for ruling, for all that we are civilized and highly intelligent people. If we had to govern we would not do it with the force and navet that the genuine ruler needs. Moreover, our proper field and real concern, cultivation of an exemplary cultural life, would be quickly neglected. Ruling does not require qualities of stupidity and coarseness, as conceited intellectuals sometimes think. But it does require wholehearted delight in extroverted activity, a bent for identifying oneself with outward goals, and of course also a certain swiftness and lack of scruple about the choice of ways to attain success. And these are traits that a scholar — for we do not wish to call ourselves sages — may not have and does not have, because for us contemplation is more important than action, and in the choice of ways to attain our goals we have learned to be as scrupulous and wary as is humanly possible. Therefore it is not our business to rule and not our business to engage in politics. We are specialists in examining, analyzing, and measuring. We are the guardians and constant verifiers of all alphabets, multiplication tables, and methods. We are the bureaus of standards for cultural weights and measures. Granted we are many other things also. In some circumstances we can also be innovators, discoverers, adventurers, conquerors, and reinterpreters. But our first and most important function, the reason the people need us and keep us, is to preserve the purity of all sources of knowledge. In trade, in politics, and what have you, turning an X into a Y may occasionally prove to be a stroke of genius; but never with us. | Притязание Платона на то, чтобы государством управлял ученый, вернее, мудрец, я не стану отстаивать. Мир был тогда моложе. И Платон, хоть он и основал некое подобие Касталии, отнюдь не был касталийцем, а был аристократом по происхождению, потомком царского рода. Мы тоже, правда, аристократы и образуем аристократию, но это аристократизм духа, не крови. Я не думаю, что людям когда-либо удастся искусственно вырастить таких аристократов крови, чтобы они одновременно были аристократами духа, это была бы идеальная аристократия, но она остается мечтой. Мы, касталийцы, хотя люди мы цивилизованные и неглупые, в правители не годимся; если бы нам пришлось править, мы делали бы это не с той страстью и наивностью, которые нужны настоящему правителю, к тому же истинное наше поприще и первая наша забота – поддержание образцовой духовной жизни – были бы при этом скоро забыты. Чтобы править, вовсе не надо быть глупым и грубым, как думали порой тщеславные интеллектуалы, но для этого нужно получать чистую радость от деятельности, направленной на внешний мир, обладать страстью отождествлять себя со своими целями и задачами и нужны, конечно, известная быстрота и неразборчивость в выборе путей к успеху. Нужны, стало быть, сплошь свойства, какими ученый – мудрецами мы ведь не станем себя называть – не должен обладать и не обладает, ибо для нас созерцание важнее, чем действие, а в выборе средств и путей достижения целей мы ведь приучены быть предельно щепетильными и разборчивыми. Значит, править и заниматься политикой – не наше дело. Мы – специалисты исследования, анализа и измерения, мы – хранители и постоянные проверщики всех алфавитов, таблиц умножения и методов, мы – клеймовщики духовных мер и весов. Спору нет, мы – еще и многое другое, мы можем подчас быть также новаторами, первооткрывателями, авантюристами, завоевателями и переоценщиками, но первая и важнейшая наша функция, та, из-за которой народ нуждается в нас и нас охраняет, – это держать в чистоте все источники знания. В торговле, политике и мало ли где еще оказывается порой заслугой и гениальным решением выдать черное за белое, у нас – никогда. |
| In former ages, during the wars and upheavals of so-called periods of “grandeur,” intellectuals were sometimes urged to throw themselves into politics. This was particularly the case during the late Feuilletonistic Age. That age went even further in its demands, for it insisted that Mind itself must serve politics or the military. Just as the church bells were being melted down for cannon, as hapless schoolboys were drawn on to fill the ranks of the decimated troops, so Mind itself was to be harnessed and consumed as one of the materials of war. | В прежние эпохи, в так называемые «великие» времена, времена войн и переворотов, от людей интеллекта часто требовали, чтобы они занимались политикой. Особенно распространено это было в позднефельетонную эру. К ее требованиям принадлежала также политизация или милитаризация духа. Как церковные колокола шли на пушки, как еще незрелая школьная молодежь шла на пополнение поредевших полков, так подлежал конфискации и шел на потребу войне дух. |
| Naturally we could not accept this demand. In emergencies a scholar might be called from his lectern or his desk and made into a soldier. In some circumstances he might volunteer for such service. In a country exhausted by war the scholar must restrict himself in all material things, even to the point of sheer starvation. Surely all this is taken for granted. The higher a person’s cultivation, the greater the privileges he has enjoyed, the greater must be his sacrifices in case of need. We hope that every Castalian would recognize this as a matter of course, if the time should come. But although we are prepared to sacrifice our well-being, our comfort, and our lives to the people, when danger threatens, that does not mean that we are ready to sacrifice Mind itself, the tradition and morality of our spiritual life, to the demands of the hour, of the people, or of the generals. He would be a coward who withdrew from the challenges, sacrifices, and dangers his people had to endure. But he would be no less a coward and traitor who betrayed the principles of the life of the mind to material interests — who, for example, left the decision on the product of two times two to the rulers. It is treason to sacrifice love of truth, intellectual honesty, loyalty to the laws and methods of the mind, to any other interests, including those of one’s country. Whenever propaganda and the conflict of interests threatens to devalue, distort, and do violence to truth as it has already done to individuals, to language, to the arts, and to everything else that is organic and highly cultivated, then it is our duty to resist and save the truth, or rather the striving for truth, since that is the supreme article in our creed. The scholar who knowingly speaks, writes, or teaches falsehood, who knowingly supports lies and deceptions, not only violates organic principles. He also, no matter how things may seem at the given moment, does his people a grave disservice. He corrupts its air and soil, its food and drink; he poisons its thinking and its laws, and he gives aid and comfort to all the hostile, evil forces that threaten the nation with annihilation. | Конечно, мы не можем согласиться с этим требованием. Что при необходимости ученого можно оторвать от кафедры или от письменного стола и сделать солдатом, что в иных случаях он может идти в армию добровольно, что в истощенной войной стране ученый должен предельно, вплоть до голода, сократить свои материальные нужды – об этом нечего и говорить. Чем образованнее человек, чем больше привилегии, которыми он пользовался, тем больше должны быть в час беды жертвы, которые он приносит; каждому касталийцу, надеемся, это станет когда-нибудь ясно как день. Но если мы готовы принести в жертву народу, когда он в опасности, свое благополучие, свой комфорт, свою жизнь, то это не означает, что мы готовы и самый дух, традицию и нравственный смысл нашей духовности принести в жертву интересам текущего дня, народа или генералов. Трус тот, кто увиливает от трудов, жертв и опасностей, выпавших на долю его народа. Но не меньший трус и предатель тот, кто предает ради материальных выгод принципы духовной жизни, кто, например, предоставляет властителям решать, сколько будет дважды два! Приносить в жертву любым другим интересам, в том числе интересам родины, любовь к истине, интеллектуальную честность, верность законам и методам духа – это предательство. Если в борьбе интересов и лозунгов истине грозит опасность оказаться такой же обесцененной, изуродованной и изнасилованной, как отдельно взятый человек, как язык, как искусства, как все органическое или искусно взращенное, тогда единственный наш долг – воспротивиться и спасти истину, то есть наше стремление к истине как высший наш догмат. Ученый, который в роли оратора, автора, учителя сознательно говорит неправду, сознательно поддерживает ложь и фальсификацию, не только оскорбляет органические законы бытия, он, кроме того, вопреки злободневной видимости, приносит своему народу не пользу, а тяжкий вред, он отравляет ему воздух и землю, пищу и питье, ум и справедливость и помогает всем злым и враждебным силам, грозящим народу уничтожением. |
| The Castalian, therefore, should not become a politician. If need be, he must sacrifice his person, but never his fealty to the life of the mind. The mind of man is beneficent and noble only when it obeys truth. As soon as it betrays truth, as soon as it ceases to revere truth, as soon as it sells out, it becomes intensely diabolical. Then it becomes far worse than instinctual bestiality, which always retains something of the innocence of nature. | Касталиец, таким образом, не должен становиться политиком: при нужде, правда, он должен жертвовать собой, но ни в коем случае не верностью духу. Дух благотворен и благороден только в повиновении истине; как только он предаст ее, как только перестанет благоговеть перед ней, сделается продажным и покладистым, он становится потенциальным бесовством, гораздо худшим, чем животное, инстинктивное зверство, которое все-таки еще сохраняет что-то от невинности природы. |
| I leave it to each of you, my esteemed colleagues, to reflect upon the duties of the Order when the country and the Order itself are imperiled. Certainly there will be a variety of opinions. I have my own, and after much consideration of all the questions I have posed here, I have for my part come to a clear conception of what seems to me desirable, of what my duty is. This leads me to a personal petition to the honorable Board, with which I shall conclude my memorandum. | Предоставляю каждому из вас, глубокоуважаемые коллеги, задуматься о том, в чем состоит долг Ордена, если стране и самому Ордену грозит опасность. На этот счет будут разные мнения. У меня тоже есть свое, и, много размышляя обо всех затронутых здесь вопросах, сам я пришел к ясному представлению о собственном долге и о том, к чему надо стремиться мне. А это побуждает меня обратиться к уважаемой администрации с личным ходатайством, каковым и закончу свой меморандум. |
| Of all the Masters composing our Board, I as Magister Ludi am probably most remote from the outside world, by virtue of my office. The mathematician, the philologist, the physicist, the pedagogue, and all the other Masters labor in fields which they share with the profane world. In the ordinary, non-Castalian schools of our country, mathematics and linguistics are part of the normal curriculum. Astronomy and physics have a place in the secular universities. Even the completely untutored make music. All these disciplines are age-old, much older than our Order; they existed long before it and will outlive it. Only the Glass Bead Game is our own invention, our speciality, our favorite, our toy. It is the ultimate, subtlest expression of our Castalian type of intellectuality. It is both the most precious and the most nonutilitarian, the most beloved and the most fragile jewel in our treasury. It is the first precious stone that will be destroyed if the continuance of Castalia is imperiled, not only because it is the frailest of our possessions, but also because to laymen it is undoubtedly the most dispensable aspect of Castalia. Therefore when the time comes to save the country every needless expenditure, the elite schools will be contracted, the funds for the maintenance and expansion of the libraries and collections will be trimmed and ultimately eliminated, our meals will be cut down, our clothing allowance withdrawn, but all the principal subjects in our Universitas Litterarum will be allowed to continue except for the Glass Bead Game. Mathematics is needed, after all, to devise new firearms, but no one will believe — least of all the military — that closing the Vicus Lusorum and abolishing our Game will cause the country and people the slightest loss. The Glass Bead Game is the most outlying and most vulnerable part of our structure. Perhaps this explains why the Magister Ludi, head of our unworldliest discipline, should be the first to sense the coming calamity, or at any rate the first to express this feeling to our Board. | Из всех магистров, составляющих нашу администрацию, я, как магистр Игры, по роду своей службы, пожалуй, наиболее далек от внешнего мира. Математик, филолог, физик, педагог и все другие магистры работают в общих с мирянами областях; и в некасталийских, обычных школах нашей и всякой другой страны математика и языкознание – это основы ученья, и в мирских высших учебных заведениях преподается астрономия, физика, а музыкой занимаются и люди совершенно необразованные; все это дисциплины древние, гораздо более древние, чем наш Орден, они существовали задолго до него и переживут его. Только игра в бисер – это наше собственное изобретение, наша специальность, наша любимица, наша игрушка, это последнее тончайшее выражение нашей специфически касталийской духовности. Это одновременно самая прекрасная и самая бесполезная, самая любимая и вместе с тем самая хрупкая драгоценность в нашей сокровищнице. Она первой погибнет, если под вопрос будет поставлено дальнейшее существование Касталии, – не только потому, что она сама по себе – самое хрупкое из наших богатств, но хотя бы потому, что для непосвященных это, несомненно. самое ненужное во всей Касталии. Если речь пойдет о том, чтобы избавить страну от всяких лишних расходов, то урежут бюджет элитных школ, сократят и в конце концов перестанут отпускать средства на содержание и расширение библиотек и коллекций, ухудшат наше питание, не будут обновлять нашу одежду, но сохранят все главные дисциплины нашей universitas litterarum, только не игру в бисер. Математика нужна, чтобы изобретать новое огнестрельное оружие, а что закрытие vicus lusorum и ликвидация нашей Игры нанесут хоть какой-то ущерб стране и народу – в это никто не поверит, и уж подавно военные. Игра в бисер – это самая крайняя и находящаяся в наибольшей опасности часть нашего здания. Может быть, с этим и связано то, что именно magister Ludi, глава нашей самой оторванной от жизни дисциплины, первым предчувствует грядущие потрясения или первым высказывает это чувство администрации. |
| In case of political upheavals, therefore, especially if they involve war, I regard the Glass Bead Game as a lost cause. It will deteriorate rapidly, however many individuals cling to it, and it will never be restored. The atmosphere which will follow a new era of wars will not condone it. It will vanish just as surely as did certain highly cultivated customs in musical history, such as the choruses of professional singers of the period around 1600, or the Sunday concerts of figurate music in churches around 1700. In those days men’s ears heard sounds whose angelic purity cannot be conjured up again by any amount of science or magic. In the same way the Glass Bead Game will not be forgotten, but it will be irrecoverable, and those who study its history, its rise, flourishing, and doom, will sigh and envy us for having been allowed to live in so peaceful, cultivated, and harmonious a world of the mind. | Итак, я считаю, что в случае политических и особенно военных переворотов игра в бисер погибнет. Она быстро придет в упадок, сколько бы отдельных людей ни продолжало любить ее, и восстановить ее не удастся. Атмосфера, которая последует за новой военной эпохой, этого не потерпит. Игра исчезнет, как исчезли некоторые высококультурные обычаи в истории музыки, такие, например, как хоры профессиональных певцов начала XVII века или воскресные концерты в церквах начала XVIII. Тогда человеческие уши слышали звуки, которых никакая наука и никакое волшебство не воскресят в их ангельской, сверкающей чистоте. Игру в бисер тоже не забудут, но исчезнет она безвозвратно, и те, кому случится потом изучать ее историю, ее возникновение, расцвет и конец, будут вздыхать и завидовать нам, которым довелось жить в таком мирном, таком ухоженном, так чисто звучавшем духовном мире. |
| Although I am now Magister Ludi, I do not at all consider it my (or our) mission to prevent or postpone the ultimate end of our Game. Beauty, even surpassing beauty, is perishable like all other things, as soon as it has become a historical phenomenon upon this earth. We know that and can grieve that it is so, but cannot seriously try to change it, for it is unalterable law. When the Glass Bead Game is destroyed, Castalia and the world will suffer a loss, but they will scarcely be aware of it at the moment, for at the time of great crisis they will be absorbed in saving whatever can still be saved. A Castalia without the Game is conceivable, but not a Castalia without reverence for truth, without fidelity to the life of the mind. A Board of Educators can function without a Magister Ludi. But although we have almost forgotten it, “Magister Ludi” of course originally meant not the office we have in mind when we use the word, but simply schoolmaster. And the more endangered Castalia is, the more its treasures stale and crumble away, the more our country will need its schoolmasters, its brave and good schoolmasters. Teachers are more essential than anything else, men who can give the young the ability to judge and distinguish, who serve them as examples of the honoring of truth, obedience to the things of the spirit, respect for language. That holds not only for our elite schools, which will be closed down sooner or later, but also and primarily for the secular schools on the outside where burghers and peasants, artisans and soldiers, politicians, military officers, and rulers are educated and shaped while they are still malleable children. That is where the basis for the cultural life of the country is to be found, not in the seminars or in the Glass Bead Game. We have always furnished the country with teachers and educators, and they are, as I have said, the best among us. But we must do far more than we have done hitherto. We must no longer rely on a constant influx of the best from the schools outside to help maintain our Castalia. More and more we must recognize the humble, highly responsible service to the secular schools as the chief and most honorable part of our mission. That is what we must seek to extend. | Хотя я magister Ludi, я отнюдь не считаю своей (или нашей) задачей отвратить или отсрочить конец нашей Игры. Все, даже самое прекрасное, преходяще, коль скоро оно стало историей, земным явлением. Мы знаем это и можем грустить по этому поводу, но не пытаться всерьез изменить что-либо, ибо изменить это нельзя. Если игра в бисер погибнет, гибель ее будет для Касталии и мира потерей, которую они, однако, вряд ли сразу заметят, настолько они будут в годы великого кризиса заняты тем, чтобы спасти все, что еще можно спасти. Касталия без игры в бисер мыслима, но немыслима Касталия без благоговения перед истиной, без преданности духу. Педагогическое ведомство может обойтись без magister Ludi. Но ведь изначально и по сути словосочетание «magister ludi» вовсе не означает – а мы это почти забыли – специальность, которую мы так называем. Изначально magister ludi значит просто-напросто «учитель». А учителя, хорошие и храбрые учителя, будут нашей стране тем нужнее, чем в большей опасности будет Касталия и чем больше ее драгоценных плодов перезреет и искрошится. Учителя нам нужнее, чем все другое, люди, которые, прививая молодежи способность находить верные критерии, служат ей образцом благоговения перед истиной, повиновения духу, служения слову. И это относится не только и не в первую очередь к нашим элитным школам, существованию которых тоже ведь придет однажды конец, – относится это и к школам мирским, некасталийским, где воспитываются и обучаются будущие горожане и крестьяне, ремесленники и солдаты, политики, офицеры и властители, пока они еще дети и поддаются обучению. Там – основа духовной жизни страны, а не в семинарах и не в игре в бисер. Мы всегда поставляли стране учителей и воспитателей, я уже говорил: это лучшие из нас. Но мы должны делать гораздо больше, чем до сих пор. Мы не можем больше полагаться на то, что из мирских школ к нам будет по-прежнему идти и поможет сохранить нашу Касталию приток отборных талантов. Мы должны всячески расширять смиренное, сопряженное с тяжелой ответственностью служение в школах, мирских школах, считая это важнейшей и почетнейшей частью нашей задачи. |
| Which brings me to my personal petition to the esteemed Board. I herewith request the Board to relieve me of my office as Magister Ludi and entrust to me an ordinary school, large or small, outside in the country; to let me staff it with a group of youthful members of our Order. I would recruit as teachers those whom I could confidently expect to help instil our principles into young people out in the world. | Вот я и подошел к личному ходатайству, с которым хочу обратиться к уважаемой администрации. Настоящим прошу администрацию освободить меня от должности magister Ludi, доверить мне вне Касталии обычную школу, большую или маленькую, и разрешить мне постепенно перетянуть к себе в эту школу в качестве учителей какую-то группу молодых членов Ордена, людей, на которых я могу положиться в том, что они будут добросовестно помогать мне претворять наши принципы в жизнь через молодых мирян. |
| I hope that the esteemed Board will deign to examine my petition and its reasoning with due benevolence and let me know its decisions. | Пусгь соблаговолит многоуважаемая администрация, доброжелательно рассмотрев мою просьбу и ее обоснование, дать мне свои указания. |
| The Master of the Glass Bead Game. | Магистр игры в бисер |
| Postscript: | Приписка: |
| Permit me to cite a remark of the Reverend Father Jacobus, which I noted down in the course of one of his private lessons: | Да будет мне позволено привести слова досточтимого отца Иакова, записанные мною во время одной из наших незабываемых бесед: |
| “Times of terror and deepest misery may be in the offing. But if any happiness at all is to be extracted from that misery, it can be only a spiritual happiness, looking backward toward the conservation of the culture of earlier times, looking forward toward serene and stalwart defense of the things of the spirit in an age which otherwise might succumb wholly to material things.” | «Могут прийти времена ужаса и величайших бедствий. Но если бывает счастье и в беде, то оно может быть только духовным – обращенным назад, чтобы спасти культуру прошлого, обращенным вперед, чтобы с бодрой веселостью представлять дух в эпоху, которая иначе целиком оказалась бы во власти материи». |
| Tegularius did not know how little of his work was present in this memorandum; he was not shown the final version, although Knecht did let him read two earlier, much more detailed drafts. The Magister Ludi dispatched the memorandum and awaited the Board’s answer with far less impatience than his friend. He had come to the decision not to involve Fritz in his further actions. He therefore forbade him to discuss the matter any more, merely indicating that it would surely be a long time before the Board reacted to the memorandum. | Тегуляриус не знал, как мало осталось от его работы в этом письме; ему не довелось увидеть его в окончательной редакции. Но два более ранних, куда более обстоятельных варианта Кнехт дал ему прочесть. Отправив письмо, магистр ждал ответа администрации с гораздо меньшим нетерпением, чем его друг. Он решил не осведомлять его больше о своих шагах: отказавшись от дальнейшего обсуждения с ним этого дела, он только дал понять, что ответ придет, несомненно, не скоро. |
| When in fact the reply arrived sooner than he had expected, Tegularius heard nothing about it. The letter from Hirsland read: | И когда потом, раньше, чем он сам ждал, ответ пришел, Тегуляриус не узнал об этом. Письмо из Гирсланда гласило:Досточтимому магистру Игры в Вальдцеле |
| To His Excellency the Magister Ludi in Waldzell. Esteemed Colleague: | Глубокоуважаемый коллега! |
| The Directorate of the Order and the Assembly of Masters have taken note of your warmhearted and perspicacious circular letter with more than ordinary interest. We have found your historical observations no less absorbing than your ominous picture of the future, and some of us will undoubtedly long continue to ponder and to draw profit from your reflections, which surely are not groundless. We have all recognized, with gladness and deep appreciation, the principles that inspire you, the truly Castalian principles of altruism. We see that you are motivated by a profound and by now almost instinctive love for our Province, for its life and its customs, a concerned and at the moment somewhat overanxious love. With equal gladness and appreciation we observe the personal overtones of that love, its spirit of sacrifice, its active impulse, its earnestness and zeal, and its heroic element. In all this we recognize the character of our Glass Bead Game Master as we know it; we see his energy, his ardor, his daring. How characteristic of the famous Benedictine’s disciple that he does not study history as a mere scholarly end in itself, an aesthetic game to be regarded without emotion, but rather applies his historical knowledge directly to current needs; that his perceptions impel him to take certain measures. And, revered colleague, how perfectly it corresponds with your character that you should feel drawn not to political missions, not to posts of influence and honor, but to the role of simple Ludi Magister, that of a schoolmaster. | С необыкновенным интересом и руководство Ордена, и коллегия магистров ознакомились с Вашим столь же сердечным, сколь и умным письмом. Исторические ретроспекции этого письма привлекли наше внимание не меньше, чем выраженная в нем тревога за будущее, и, конечно, многие из нас будут еще мысленно возвращаться к этим волнующим и от части, конечно, справедливым соображениям, чтобы извлечь из них пользу. С радостью и признательностью оценили мы чувства, Вас воодушевляющие, чувства настоящего и самоотверженного касталийства, горячей и ставшей второй натурой любви к нашей Провинции, к ее быту и нравам, любви озабоченной и не свободной сейчас от страха. С не меньшей радостью и признательностью услыхали мы личные и сиюминутные ноты этой любви, ее жертвенность, ее стремление к деятельности, ее серьезность и пылкость, ее тягу к героизму. Во всех этих чертах мы узнаем характер нашего магистра Игры, его энергию, его огонь, его отвагу. Как это похоже на него, ученика знаменитого бенедиктинца, что историю он изучал не ради чистой учености, не как бесстрастный, занятый эстетической игрой наблюдатель, что его исторические познания велят ему применить их к настоящему времени, действовать, прийти на помощь! Как отвечает Вашему характеру, глубокоуважаемый коллега, и то, что цель Ваших личных желаний так скромна, что Вы не стремитесь к политическим задачам и миссиям, к влиятельным и почетным постам, а хотите быть не чем иным, как ludi magister, школьным учителем! |
| Such are some of the impressions, some of the thoughts that were awakened by the very first reading of your circular letter. Most of your colleagues responded in much the same way. The Board has not, however, been able to take a stand on your warnings and requests. We have met and held a lively discussion of your view that our very existence is threatened. Much was said about the nature, extent, and possible imminence of the dangers. The majority of our members obviously took these questions most seriously indeed, and grew quite heated in discussing them. But we are compelled to inform you that on none of these questions did a majority favor your view. The imaginative power and farsightedness of your historico-political observations was acknowledged; but none of your specific conjectures, or shall we say prophecies, was fully approved. None was accepted as wholly convincing. Only a few of us agreed with you (and then with reservations) even on the question of the degree to which the Order and our Castalian system has shared the responsibility for the unusually long era of peace, or whether the Order can even be held a factor in political history. In the view of the majority, the calm that has descended upon our Continent must be ascribed partly to the general prostration following the bloodlettings of the terrible wars, but far more to the fact that the Occident has ceased to be the focal point of world history and the arena in which claims to hegemony are fought out. Certainly we would not wish to cast doubt upon the true achievements of our Order. Nevertheless, we cannot grant that the Castalian ideal, the ideal of high culture under the aegis of disciplined meditation, has any powers to shape history, any vital influence upon world political conditions. Urges or ambitions of this sort are totally alien to the Castalian mentality. Several serious disquisitions on the subject have stressed the point that Castalia seeks neither political sway nor influence on peace or war. Indeed, there could be no question of Castalia’s having any such purpose, so the argument has gone, because everything Castalian is related to reason and operates within the framework of rationality — which certainly could not be said of world history, or said only by someone willing to revert to the theological and poetic sentimentalities of romantic historical philosophy. From that vantage point, of course, the whole murderous, destructive course of political history could be explained as merely the method of cosmic Reason. Moreover, even the most casual survey of the history of thought shows that the great ages of culture have never been adequately explained by political conditions. Rather, culture, or mind, or soul, has its own independent history — a second, secret, bloodless, and sanctified history — running parallel to what is generally called world history, by which we mean incessant struggles for material power. Our Order deals only with this sanctified and secret history, not with “real,” brutal world history. It can never be our task to be continually taking soundings in political history, let alone to help to shape it. It therefore does not matter whether or not the political constellation is really as your circular letter suggests. In any case, our Order has no right to do anything about it. Our only position must be one of patient waiting to see what comes. And therefore your argument that this constellation requires us to take an active position was decisively rejected by the majority, with only a few votes in its favor. | Таковы некоторые впечатления и мысли, невольно возникшие уже при первом чтении Вашего послания. У большинства коллег они были одинаковы или сходны. При дальнейшем обсуждении Ваших сообщений, предостережений и просьб администрация не смогла прийти к столь единодушному мнению. На состоявшемся по этому поводу заседании горячо обсуждался прежде всего вопрос о том, насколько приемлема Ваша точка зрения на угрозу нашему существованию. а также вопрос о характере, величине и предположительной близости во времени грозящих опасностей, и большинство участников отнеслось к этим вопросам с явной серьезностью и проявило к ним интерес. Однако, как мы должны Вам сообщить, ни по одному из этих вопросов не набралось большинства голосов в пользу Вашей концепции. Признаны были лишь живость воображения и проницательность, присущие Вашим историко-политическим оценкам в отдельности, но ни одно из Ваших предположений, или, лучше сказать, пророчеств, не было в полном своем объеме одобрено и признано убедительным. Также и в вопросе о том, насколько причастны к сохранению необыкновенно долгого периода мира Орден и касталийский уклад, да и в какой мере вообще, в принципе, можно их считать факторами политической истории и обстановки, с Вами согласились только немногие, и те с оговорками. Наступившее в нашей части света по истечении военной эпохи спокойствие – таково примерно было мнение большинства – объясняется отчасти всеобщим истощением после ужасных войн, но гораздо больше тем, что Европа тогда перестала быть центром мировой истории, ареной борьбы за гегемонию. Нисколько не подвергая сомнению заслуг Ордена, за касталийской идеей, идеей высокой духовной культуры под знаком созерцательного контроля над душой, нельзя все же признать силы, которая действительно творит историю, то есть оказывает живое влияние на политическую обстановку в мире, да и честолюбивые поползновения такого рода совершенно чужды всему касталийскому духу. Ни воля, ни назначение Касталии, подчеркивалось в некоторых очень серьезных высказываниях на эту тему, не состоят в том. чтобы оказывать политическое воздействие и влиять на вопросы мира и войны, а речи о таком назначении не может быть уже потому, что все касталийское неотделимо от разума и вершится в пределах разумного, чего никак не скажешь о мировой истории, не впадая в богословско-поэтические бредни романтической философии истории и не возводя всю технику убийства и уничтожения, применяемую силами, которые творят историю, в методы мирового разума. Да ведь и при самом беглом взгляде на духовную историю видно, что времена высшего расцвета духа никогда, в сущности, нельзя было объяснить политической обстановкой, что у культуры, или у духа, или у души есть своя собственная история, которая течет рядом с так называемой мировой, то есть рядом с неутихающими боями за материальную власть, как вторая, тайная, бескровная и священная история. Исключительно с этой священной и тайной, а не с «настоящей» жестокой мировой историей имеет дело наш Орден, и в задачу его никогда не входило охранять политическую историю, а тем более помогать делать ее. |
| Your views of the present world situation and your suggestions regarding the immediate future obviously impressed most of our colleagues. In fact, some of them were thunderstruck. But here too, although most of the speakers manifested respect for your knowledge and acuity, there was no evidence that the majority agreed with you. On the contrary, the consensus was that your comments on this matter were remarkable and extremely interesting, but excessively pessimistic. One colleague raised his voice to ask whether it might not be described as dangerous, if not outrageous — but surely frivolous — for a Magister to alarm his Board by such sinister images of allegedly imminent perils and tribulations. Certainly an occasional reminder of the perishability of all things was permissible; every man, and especially everyone holding a high position of responsibility, must occasionally cry out to himself the memento mori. But to announce in such sweeping terms the impending doom of the entire body of Masters, the entire Order, and the entire hierarchy was a tasteless assault upon the tranquility and the imagination of his colleagues, and threatened the efficiency of the Board itself. The work of a Magister surely could not profit by his going to his office every day with the thought that his position itself, his labors, his pupils, his responsibility to the Order, his life for and in Castalia — that all this might be wiped out by tomorrow or the day after… Although the majority did not support the colleague who raised this objection, he received considerable applause. | Действительно ли. стало быть, такова политическая обстановка в мире, как она освещена в Вашем письме, или нет, Ордену в любом случае не подобает относиться к ней иначе, чем выжидательно и терпимо. Поэтому Ваше мнение, что нам следует смотреть на эту обстановку как на призыв к активности, было, вопреки нескольким голосам, решительно отклонено большинством. Что касается Вашего взгляда на сегодняшнее положение в мире и Ваших намеков насчет ближайшего будущего, то они, спору нет, произвели определенное впечатление на большинство коллег, а некоторым показались даже сенсационными, однако и в этом пункте, хотя почти все ораторы отдавали должное Вашим знаниям и Вашему острому уму, большинство с Вами не согласилось – напротив, возобладало мнение, что Ваши замечания по этому поводу надо признать достойными внимания и весьма интересными, но все же чрезмерно пессимистичными. Раздался даже голос, спросивший, не следует ли счесть это опасным, даже преступным и уж по меньшей мере легкомысленным поступком, если магистр пугает свою администрацию такими мрачными картинами якобы надвигающихся опасностей и испытаний. Напоминать иногда о бренности всех вещей, разумеется, позволительно, и каждый, а тем более каждый, кто занимает высокий и ответственный пост, должен время от времени повторять про себя слова «memento mori»;[49] но так обобщающе, так нигилистически предрекать всему сословию магистров, всему Ордену, всей иерархии якобы близкий конец – это не только недостойная атака на душевный покой и воображение коллег, а угроза самой администрации и ее работоспособности. Никак не может это способствовать деятельности магистра, если он должен каждое утро приступать к работе с мыслью, что его пост, его труд, его ученики, его ответственность перед Орденом, его жизнь в Касталии и для Касталии, – что все это завтра или послезавтра пойдет прахом. Хотя голос этот не был поддержан большинством, известное одобрение он все-таки встретил. |
random book preview
(Hesse Hermann, "The Glass Bead Game")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |