|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| During my first years with the Keskins, Fsun would smoke in a way as if to suggest she was half trying to hide it from her father. Covering her cigarette with the curved palm of her hand, and not using the Ktahya ashtray that her father and I used, but tipping her ashes onto the small saucer of a coffee cup, “without anyone seeing.” Her father and Aunt Nesibe and I were heedless of where our smoke went, but when she had to exhale, Fsun would suddenly turn her head to the right, as if about to whisper a secret into the ear of the classmate sitting beside her, directing the fast cloud of dark blue smoke to a point far from the table. I loved to see her face clouding with guilt, panic, and affected shame: It reminded me of our math lessons, and I believed then that I would love her all my life. | В первые годы она курила, демонстрируя своим видом неловкость оттого, что ей нельзя курить при отце. Она держала сигарету, согнув пальцы, как бы скрывая ее в ладони, а пепел стряхивала не в пепельницу из Кютахьи, которой пользовались мы с Тарык-беем, а на маленькое блюдце кофейной чашки, якобы чтобы никто не видел. Ее отец, я и тетя Несибе выдыхали дым куда попало, не думая ни о чем, а Фюсун, повернув голову вправо, будто шепча какой-то секрет на ухо однокласснице, быстро выпускала ярко-синий дым из легких куда-то подальше от стола. Я очень любил это ее движение, напоминавшее мне о наших уроках математики, ее ложное смущение и взволнованный, виноватый вид и думал, что буду любить ее до конца дней своих. |
| The anxious adherence to the forms of deference that we associate with traditional families-sitting straight and never crossing one’s legs or smoking or drinking in front of one’s father-had over time slowly disappeared. Tark Bey certainly saw his daughter smoking, but he didn’t respond as one might expect a traditional father would, seeming content with the other gestures by which Fsun showed her respect. It was a great joy to study the myriad social refinements of which anthropologists seem to have so little understanding, and most especially these rituals that allowed families to act “as if” they were respecting tradition, even as they broke with it. This “as if” culture did not seem to me duplicitous: Whenever I watched Fsun making these sweet and lovely gestures, I would remind myself that I was only able to see the Keskins at all because every time I visited we all acted “as if” I wasn’t sitting there as the suitor, as I truly was. I was able to see Fsun by reason of acting as if I were merely a distant relation come to visit, however frequently. | Все знаки мнимого уважения к отцу — не курить и не пить при нем, сидеть ровно и не класть ногу на ногу — делались из стремления соответствовать традиционным правилам поведения в семье и с годами постепенно исчезли. Тарык-бей, конечно, видел, что дочь курит, но не реагировал, как должен бы поступать строгий отец, а удовлетворялся проявлениями уважения со стороны Фюсун. Я был невероятно счастлив наблюдать за ней, следить за тонкостями и сложной игрой, которую вряд ли понял бы сторонний наблюдатель; милые, чарующие, притягательные жесты Фюсун напоминали мне, что я могу бывать у Кескинов каждый вечер только потому, что мы все что-то изображаем. Я, например, что не влюблен, а просто дальний родственник, который пришел навестить семью. И только потому мог постоянно видеть Фюсун. |
| When I was not at the house, Fsun would smoke her cigarettes almost down to the filter, as I could tell from those butts she’d left around the house before I arrived. I always knew which ones were hers, not by the brand but rather by the way she’d stubbed them out, which bespoke her mood. When I came for the evening, she would smoke her cigarettes as Sibel and her friends smoked their long, thin, stylish American “ultralights”-never smoking the whole cigarette but putting it out midway. | Когда меня не бывало, она докуривала сигареты почти до фильтра. Об этом я узнавал по окуркам, оставленным в пепельницах перед моим приходом. И сразу отличал, где ее сигарета. Это было видно не по марке, а по тому, как она потушена, с какими чувствами. В моем присутствии Фюсун, совсем как Сибель и ее подруги (предпочитавшие изящные, тонкие «сверхлегкие» американские сигареты), оставляла недокуренной половину. |
| Sometimes she would stub it out with evident anger, sometimes with impatience. I had seen her stub out a cigarette in anger many times, and this caused me disquiet. Some days she would put out her cigarette against the surface of the ashtray with a series of short, insistent taps. And sometimes, when no one was looking, she would press it down hard, and very slowly, as if crushing the head of a snake, so that I would think that the collected resentment of her whole life was being expressed with this cigarette stub. At times, when watching television, or listening to the conversation at supper, when her mind was clearly elsewhere, she would snuff the cigarette without even turning her head to look. Quite often, if she needed to free her hand to pick up a spoon or a large pitcher, I would see her doing the job with one quick movement. When she was feeling joyous or glad, she would sometimes press what was left of the cigarette against the ashtray, extinguishing it with the sudden force of her forefinger, as if trying to kill an animal without causing it pain. If she was working in the kitchen, she would do as Aunt Nesibe did, removing the cigarette from her mouth and holding it for a moment under the tap before throwing it into the bin. | Иногда она тушила сигарету о пепельницу нервным жестом. А иногда — нетерпеливо. Много раз едва сдерживая гнев, и от этого я всегда нервничал сам. Иногда она гасила сигарету, постукивая о край пепельницы. Порой, когда никто не смотрел, — с большой силой и медленно, будто давила голову змеи. И тогда я думал, что она вымещает на сигарете накопившуюся в себе злобу на жизнь. Бывало, она гасила сигарету задумчиво, глядя в телевизор либо слушая беседу, совершенно не обращая внимания на сморщенный окурок. Нередко торопливыми жестами, чтобы высвободить руку, когда надо было взять ложку или большой кувшин. Когда она была в хорошем настроении, тушила сигарету одним движением, легко прижимая ее к пепельнице концом указательного пальца, словно убивала какое-то насекомое. Когда она делала что-нибудь на кухне, подобно тете Несибе, тушила сигарету в раковине, а потом бросала в мусор. |
| This variety of methods ensured that every cigarette to leave her hand had its special shape, and its own soul. Back in the Merhamet Apartments I would retrieve the butts from my pocket for careful examination, likening each to some other form. For example, I would see some as little black-faced people with their heads and necks smashed, their trunks made crooked by the wrongs others had done them; or I would read them as strange and frightening question marks. Sometimes I likened the cigarette ends to crayfish or the smokestacks of City Line ferries; sometimes I saw them as exclamation marks, one warning me to take heed of lurking danger of which another was an omen; or as just so much foul-smelling rubbish. Or I would see them as expressions of Fsun’s soul, even fragments of it, and as I lightly passed my tongue over the trace of lipstick on the filter, I would lose myself in communion with her. | Столь различные методы придавали каждому окурку, прошедшему через ее руки, неповторимую форму, особый дух. Я извлекал их из кармана в «Доме милосердия», внимательно разглядывал, и каждый из них казался мне особенным. Бывало, они представлялись мне крохотными человечками с черными лицами, которых долго кто-то мучил и у которых раздавлена голова, шея и выступил горб; иногда—странными и пугающими вопросительными знаками. Иногда ее окурки походили на трубы городских пассажирских пароходов, а иногда— на морских червяков. Иногда оборачивались восклицательными знаками, которые предупреждают меня о чем-то, знаками какой-то будущей опасности, дурно пахшим мусором. Иногда—предметами, которые выражают душу Фюсун, и даже частью ее души, и, легонько пробуя на вкус помаду, оставшуюся на фильтре, я снова и снова думал о ней. |
| When those visiting my museum note that beneath where each of the 4,213 cigarette butts is carefully pinned, I have indicated the date of its retrieval, I hope they will not grow impatient, thinking I am crowding the display cases with distracting trivia: Each cigarette butt in its own unique way records Fsun’s deepest emotions at the moment she stubbed it out. See, for example, the three cigarette butts I collected on May 17, 1981, when the filming of Broken Lives began at the Peri Cinema: All are roughly bent, folded upon themselves, and compacted, perfectly recalling the terrible awkwardness of Fsun’s silence that day, her refusal to say what was upsetting her, and her vain attempts to pretend nothing was wrong. | Для посетителей моего музея жизни я подписал под каждым из 4213 окурков, когда и при каких обстоятельствах он был выкурен и мною взят у Кескинов. Не стоит думать, будто я заполнил витрины бесполезным мусором: ведь форма каждого окурка—сильное чувство Фюсун, вырвавшееся наружу, когда она тушила сигарету. Например, 17 мая 1981 года—в тот день в кинотеатре «Пери» начались съемки «Разбитых жизней»—я взял из пепельницы Фюсун три резко смятых пополам сигареты; своим видом они напоминают мне не только о тех ужасных месяцах, но и о поведении молчаливой Фюсун, которая о съемках старалась не говорить вообще и делала вид, будто ничего не происходит. |
| As for this pair of well-crushed butts, I trace one of them back to the evening we saw a film called False Bliss, which aired on television around that time, with our friend Ekrem from the Pelr (better known as Ekrem Gl, the famous star who had once played the prophet Abraham) as the hero. Fsun had stubbed out that cigarette just after he had intoned, “The greatest mistake in life, Nurten, is to want more, to try to be happy,” while Nurten, his poverty-stricken beloved, cast down her eyes in silence. | Одну из сигарет она потушила, когда по телевизору шел фильм «Ложное счастье». Известный Экрем Гючлю, хорошо знакомый нам по «Копирке», сыгравший некогда пророка Ибрагима, исполнял главную мужскую роль. Его бедную возлюбленную играла Нуртен. и, когда Экрем обратился к ней со словами: «Самая большая ошибка в жизни — просить больше, чем имеешь, Нуртен!», Фюсун потушила сигарету. А следующую примяла ровно через двенадцать минут после первой. |
| Some stains on a few of the straighter butts come from the cherry ice cream Fsun ate on summer evenings. Kamil Efendi, the ice cream vendor, would trundle his three-wheeled pushcart through the cobblestone streets of Tophane and ukurcuma on summer evenings, shouting “Eye-es Gream!” and slowly ringing his bell; in the winters he would sell helva from the same cart. Once Fsun told me that she’d seen Kamil Efendi’s cart being repaired by Beir, the man to whom she’d taken her own bicycle when she was a child. | Помню, что на нескольких довольно аккуратных окурках остались пятна от вишневого мороженого, которое как-то летним вечером ела Фюсун. Мороженщик Камиль-эфенди, гремевший своей трехколесной тележкой по улочкам Топхане и Чукурджумы, кричал: «Мороженое! Кому мороженое!», позванивая колокольчиком в руке, а зимой на той же тележке продавал халву. Однажды Фюсун сказала, что Камиль-эфенди ремонтировал свою тележку у мастера Бешира, которому она в детстве носила свой велосипед. |
| When I look at another pair of cigarette butts and read the dates recorded beneath them, I think of other warm summer evenings, of fried eggplant with yogurt, of standing together with Fsun at the open window, she holding a small ashtray in one hand, repeatedly tapping her ash into it with the other. Whenever Fsun chatted with me in front of the window she would always affect this pose, and I would imagine her as a woman at a stylish party. Had she wished, she could have tapped the ash into the street, as I, like all Turkish men, did, or she could have stubbed out the cigarette on the windowsill before shooting it like a dart through the window; she could even have tossed it out still burning, with one flick of the hand, to watch it spiral down through the darkness. But no, Fsun would do none of these things, and I followed her example of poise and elegance. Someone viewing us from afar might take us for a couple enjoying polite conversation in a European country, where men and women could be at ease together; he might imagine us at a party and assume we had retired to a quiet corner to get to know each other better. We would not look into each other’s eyes; we would look through the open window, laughing as we chatted about the film we had just seen on television, or remarked on the oppressive summer heat, or the children playing hide-and-seek in the street below. Just then a light breeze would blow in from the Bosphorus, bringing a strong whiff of seaweed, which blended with the overpowering scent of honeysuckle, the fragrance of Fsun’s hair and skin, and the pleasing smoke from this cigarette. | Глядя на пару других окурков и подписи под ними, я вспоминаю, как жаркими летними вечерами мы ели вкуснейшие баклажаны со сметаной, а потом долго смотрели с Фюсун из раскрытого окна. В такие моменты она брала в руку маленькую пепельницу и часто стряхивала в нее пепел, а я представлял ее знатной дамой на великосветском приеме. Может, Фюсун сама изображала такую даму, когда стояла со мной у окна. Она вполне могла бы стряхивать пепел в окно, тушить сигарету о карниз и бросать на улицу, как делал я и все турецкие мужчины, или отбросить непотушенную сигарету щелчком вниз и смотреть за ее падением в темноте. Но нет, Фюсун во всем была другой, особой, а своим изяществом и хорошими манерами служила мне примером. Если бы кто-то смотрел на нас издалека, он бы решил, что мы ведем себя словно в западной стране, где нет традиции закрывать перед мужчинами лицо и избегать общения с ними; как на какой-нибудь вечеринке—отошли в уголок, чтобы познакомиться поближе, и любезно беседуем. Не глядя в глаза друг другу, мы, посмеиваясь, обсуждали только что увиденный нами фильм, то, как тяжела летняя жара, детей, игравших на улице в прятки. Тем временем со стороны Босфора поднимался легкий ветерок, который в дурманящем запахе водорослей и жимолости доносил до меня аромат волос и кожи Фюсун и приятный дым ее сигареты. |
| Sometimes, when Fsun was stubbing out her cigarette, our eyes would unexpectedly meet. If she was watching a love story, or engrossed in the endless succession of shocking events in a documentary about the Second World War, with a dirge playing in the background, Fsun would stub out her cigarette without ceremony, and without showing much intent. However, if, as in the case of this specimen, our eyes happened to meet, a charge passed between us, jolting us both, as we remembered at the same time why I was sitting at that table, and her stub would reflect the particular confusion she was feeling, thereby endowing the butt with an unusual shape. Hearing a ship blow its horn from a very great distance, I would then imagine the universe, and my life, as those aboard the ship might view it. | Иногда мы встречались взглядами именно в то мгновение, когда Фюсун тушила сигарету. Если шел грустный фильм про любовь, или на нас действовала печальная музыка, либо же поражали ужасающие кадры из документального фильма о Второй мировой войне, Фюсун тушила сигарету машинально. Но стоило нашим взглядам случайно встретиться, будто электрический разряд проходил между нами, мы вспоминали вдруг, зачем я сижу за этим столом, и потому ее сигарета, затушенная под воздействием душевного смятения, приобретала очень странную форму. Затем раздавался гудок какого-нибудь большого корабля, доносившийся издалека—из глубины, и я представлял, каким выглядит мой мир и моя жизнь глазами пассажиров того корабля. |
| Some nights I would take only one cigarette butt away with me, and some nights I would take away a few; then at the Merhamet Apartments, picking them up one by one, I would recall various “moments” belonging to the past. Of all the objects I collected, it was the cigarettes that I found to correspond most truly to Aristotle’s moments. | Впоследствии, рассматривая каждый из ее окурков, принесенный в «Дом милосердия», по одному или по нескольку штук, я прокручивал в голове картины прошлого. Именно эти замершие вмиг сигареты помогли мне осознать, что каждая из собранных мною вещей соответствует мгновениям настоящего, о которых писал Аристотель. |
| By now I no longer needed to pick up the objects accumulated in the Merhamet Apartments; I had only to see them once and I could remember the past Fsun and I had shared, the evenings we had spent together at the dinner table. I had associated each and every object-a porcelain saltshaker, a tape measure in the form of a dog, a can opener that looked like an instrument of torture, a bottle of the Batanay sunflower oil that the Keskin kitchen never lacked-with a particular moment, and as the years passed, it seemed as if these remembered moments expanded and merged into perpetuity. And so looking at any of the things gathered in the Merhamet Apartments, even only to remember them, was like looking at the cigarette butts: one by one, they would recall the particles of experience until I had summoned up the entire reality of sitting at the dinner table with Fsun and her family. | Теперь наше с Фюсун прошлое, наши посиделки я мог вспоминать, не касаясь вещей, собранных в «Милосердии», теперь мне достаточно было взглянуть на них. Отдельные мгновения, которые я соединил вещами: фарфоровой солонкой, сантиметром в коробочке в виде собачки, устрашающим консервным ножом, пустой бутылкой из-под подсолнечного масла «Батанай», которое всегда имелось на кухне Кескинов, — с годами слились в моем сознании в непрерывное Время. И всякий раз, когда я смотрел на скопившиеся предметы, как и на окурки, я вспоминал все, что пережил за обеденным столом в доме Фюсун. |
| 69 Sometimes | 69 Иногда |
| SOMETIMES WE’D do nothing but sit there in silence. Sometimes Tark Bey, tiring of the show-we all did on occasion-would begin to peer at the paper from the corner of his eye. Sometimes a car would clatter noisily down the hill, blowing its horn, and there would be a hush as we listened to it pass. Sometimes it would rain and we would listen to the raindrops against the windowpanes. Sometimes we would say, “How hot it is.” Sometimes Aunt Nesibe, forgetting that she’d left a cigarette burning in the ashtray, would light up another in the kitchen. Sometimes I would discreetly stare at Fsun’s hand for fifteen or twenty seconds, and feel my adulation grow. Sometimes, during the commercials, a woman would appear on the screen to acquaint us with something that we at the table were eating at that very moment. Sometimes there would be an explosion in the distance. Sometimes Aunt Nesibe would rise from the table to throw one or two more pieces of coal into the stove, or sometimes Fsun would do it for her. Sometimes I’d think that on my next visit I should bring Fsun a bracelet instead of a hair clip. Sometimes I would forget what a film was about even as we were watching it, and though I continued to watch, I would think about my primary school days in Nianta. Sometimes Aunt Nesibe would say, “Why don’t I brew some linden tea?” Sometimes Fsun yawned so beautifully that I would think that she had forgotten the entire world and that she was drawing from the depths of her soul a more peaceful life, as one might draw cold water from a well on a hot summer day. Sometimes I would say to myself that I should not stay there a moment longer, that I should get up and leave. Sometimes, after the barber who worked until all hours in the shop on the ground floor across the street had sent off his last customer, he would lower his iron shutters very fast, and in the silence of the night the echo would reverberate throughout the neighborhood. Sometimes they’d cut off the water, and for two days we’d go without. Sometimes we would notice something other than flames flickering inside the coal stove. Sometimes I would come for supper two nights in a row, because Aunt Nesibe said, “You liked my beans in olive oil, so why don’t you come again tomorrow, before they all get eaten up?” Sometimes conversation turned to the Cold War between America and the USSR -the Soviet warships that passed through the Bosphorus by night, and the American submarines that plied the Marmara. Sometimes Aunt Nesibe would say, “It’s turned very hot this evening!” Sometimes I could tell from Fsun’s expression that she was daydreaming, and I would long to visit the country in her imagination, although everything seemed hopeless-my life, my lethargy, and even the way I sat there. Sometimes the objects on the table looked to me like mountains, valleys, hills, depressions, and plateaus. Sometimes a funny thing happened on television, and we would all burst out laughing at once. Sometimes it would seem ridiculous the way we all got sucked into whatever was happening on the screen. Sometimes I was bothered by the way Ali the neighbor’s child climbed onto Fsun’s lap and nestled up to her. Sometimes Tark Bey and I would discuss the vagaries of the economic situation, man to man, and in low voices that suggested conspiracies, deceptions, and dirty tricks. Sometimes Fsun would go upstairs and linger, which was upsetting. Sometimes the phone would ring, and it would be a wrong number. Sometimes Aunt Nesibe would say, “Next Tuesday I’m going to make candied squash.” Sometimes a gang of three or four men would hurtle down the hill, yelling and singing football songs as they continued in the direction of Tophane. Sometimes I would help Fsun pour coal into the stove. Sometimes I would see a cockroach scurrying across the kitchen floor. Sometimes I would sense that Fsun had taken off her slipper underneath the table. Sometimes the watchman would blow his whistle right in front of the door. Sometimes Fsun would get up to tear off the forgotten pages of the Saath Maarif Takvimi one by one, and sometimes I would. Sometimes, when no one was looking, I would take another spoonful of semolina helva. Sometimes the picture on the television would go fuzzy, and Tark Bey would say, “Could you see what you can do, my girl?” and Fsun would fiddle with a button on the back of the set, while I watched the back of her. Sometimes I would say, “I’ll smoke one more cigarette, and then I’ll go.” Sometimes I would forget Time altogether, and nestle into “now” as if it were a soft bed. Sometimes I felt as if I could see the microbes, bugs, and parasites inside the carpet. Sometimes Fsun would go to the refrigerator between programs and take out cold water, while Tark Bey paid a visit to the bathroom upstairs. Sometimes they’d cook stuffed squash, tomatoes, eggplant, and peppers in clarified butter and eat it two nights in a row. Sometimes when supper was over Fsun would rise from the table, go over to Lemon’s cage, and speak to him like a friend, and I would fantasize that she was really talking to me. Sometimes on summer evenings a moth would fly in through the open bay window and flutter faster and faster around the lamp. Sometimes Aunt Nesibe would mention an old piece of neighborhood gossip that she had only just heard, telling us, for example, that Efe the electrician’s father was a famous gangster. Sometimes I would forget where I was and think we were alone together; I would forget myself and show Fsun all my love, gazing at her lovingly for the longest time. Sometimes a car passed so quietly its presence was announced only by the shuddering of the window. Sometimes we heard the call to prayer coming from Firuzaa Mosque. Sometimes, for no apparent reason, Fsun would rise from the table and go over to the window that looked down the hill, and stand there for a long while, as if waiting for someone she missed very deeply, and this would break my heart. Sometimes, while watching television, I would think of something very different, imagining, for example, that we were passengers who had met in the restaurant aboard a ship. Sometimes on summer evenings, after spraying the whole top floor with Temiz , Clean Work, Aunt Nesibe would come downstairs with the insecticide, to give those rooms “a quick onceover” and kill more flies. Sometimes Aunt Nesibe spoke about Sreyya, the former queen of Iran, of her anguish when the Shah divorced her for failing to give him an heir, and of her life in high society in Europe. Sometimes Tark Bey would cry, “How could they put a disaster like that man on television again?” Sometimes Fsun would wear the same outfit two days in a row, though to me it still looked different. Sometimes Aunt Nesibe would ask, “Does anyone want ice cream?” Sometimes I saw someone in the apartment across the way go to the window to smoke a cigarette. Sometimes we ate fried anchovies. Sometimes I observed that the Keskins sincerely believed there was justice in the world, and that the guilty were punished, if not in this life, then in the next. Sometimes we would fall silent for a long time. Sometimes we would not be the only ones: It would be as if the entire city had gone quiet. Sometimes Fsun would say, “Father, please don’t pick at the food like that!” and then I would feel as if they couldn’t even feel at home at their own table, because of me. Sometimes I would think the exact opposite, and I would delight in noticing that everyone seemed at ease. Sometimes, after lighting her cigarette, Aunt Nesibe would get so involved with whatever was happening on television that she would forget to blow on the match until it had burned her hand. Sometimes we would eat baked macaroni. Sometimes a plane would fly overhead in the black sky, headed toward the airport at Yeilky. Sometimes Fsun would wear a blouse that revealed her long neck and a bit of cleavage, and as I watched television it was all I could do not to stare at the whiteness of her lovely throat. Sometimes I would ask Fsun, “How’s the picture going?” Sometimes the television would say “Snow tomorrow,” but it wouldn’t come. Sometimes an oil tanker would blow its mournful, anxious horn. Sometimes we’d hear gunshots in the distance. Sometimes the next-door neighbor slammed his front door so hard that the cups in the cupboard behind me rattled. Sometimes the phone would ring and Lemon, mistaking it for a female canary, would begin to sing with joy, and we would all laugh. Sometimes a couple would come to visit, and I would feel a bit shy. Sometimes when the skdar Musical Society Women’s Chorus was performing old Turkish songs on television, Tark would join in without leaving his seat. Sometimes two cars would meet nose to nose in the narrow street, and with both drivers too stubborn to give way, an argument would begin, with curses flying, and before long the two would have stepped out of their cars to fight. Sometimes there would be a mysterious silence in the house, the street, the entire neighborhood. Sometimes I brought them salted fish as well as cheese pastries and smoked fish. Sometimes we would say, “It’s awfully cold today, isn’t it?” Sometimes, at the end of a meal, Tark Bey would reach into his pocket with a smile and bring out a few Ferah brand peppermint sweets and offer them to us all. Sometimes two cats at the door began to wail wildly, and then they would screech and begin to claw at each other. Sometimes at supper Fsun would wear the earrings or the brooch I had brought her that very day, and I would tell her in a low voice how well she looked. Sometimes we were so affected by the reunions and kisses in love stories that it was as if we had forgotten where we were. Sometimes Aunt Nesibe would say, “I put very little salt in this, so, please, whoever wants more, add more if you wish.” Sometimes we’d see lightning in the distance, and the sky would rumble. Sometimes while we were watching a film, or a series, or a commercial, someone we knew from the Pelr would appear, someone we’d joked about, and I’d want to exchange looks with Fsun, but she would avert her eyes. Sometimes there’d be a power outage and we could see our cigarette embers in the dark. Sometimes someone would pass the front door whistling a familiar tune. Sometimes Aunt Nesibe would say, “Oh, I’ve smoked too many cigarettes this evening.” Sometimes my eyes would fix on Fsun’s neck, and for the rest of the evening I would make a point of not looking at it again, without too much trouble. Sometimes we’d suddenly fall silent, and Aunt Nesibe would say, “Someone has just died somewhere.” Sometimes Tark Bey would be unable to get one of his new lighters to work, and I could tell it was time to bring him a new lighter as a present. Sometimes Aunt Nesibe would bring out something from the refrigerator and ask us what had happened in the film while she’d been away. Sometimes, just across Dalgi Street, we’d hear a domestic quarrel, and the screams as the husband beat the wife would upset us. Sometimes on winter nights we’d hear the boza seller ringing his bell, crying, “Genuine vefaa!” as he passed our door, and I would have the urge to drink some. Sometimes Aunt Nesibe would say, “Aren’t you a bundle of joy today!” Sometimes I’d try very hard not to reach over and touch Fsun. Sometimes, especially on summer evenings, a breeze would stir, slamming the doors. Sometimes I thought about Zaim, and Sibel, and all my old friends. Sometimes flies would land on our food on the table, annoying Aunt Nesibe. Sometimes Aunt Nesibe would take mineral water out of the refrigerator for Tark Bey and ask me, “Would you like some, too?” Sometimes, before it had even turned eleven, the watchman would pass by blowing his whistle. Sometimes I was overcome by an unbearable longing to say, “I love you!” when all I could do was offer Fsun a light. Sometimes I would notice that the lilacs I had brought on my last visit were still sitting in a vase. Sometimes amid a silence someone in one of the neighboring houses would open a window and toss out rubbish. Sometimes Aunt Nesibe would say, “Now who is going to eat this last meatball?” Sometimes while watching the generals on television I would remember my army days. Sometimes I would be utterly convinced that I was not the only inconsequential one; it was all of us. Sometimes Aunt Nesibe would say, “Who can guess what we have for dessert today?” Sometimes Tark Bey would have a coughing fit and Fsun would get up to fetch him a glass of water. Sometimes Fsun would wear a pin I’d bought her years earlier. Sometimes I’d begin to think what I was watching on television had a subtext. Sometimes Fsun would ask me a question about an actor, literary luminary, or professor we saw on television. Sometimes I helped take the dirty plates into the kitchen. Sometimes there was a silence at the table, because all our mouths were full of food. Sometimes one of us would yawn, somehow inducing another of us to do the same, until having all caught the contagion we would laugh. Sometimes Fsun would become so engrossed in the film on television that I’d long to be that film’s hero. Sometimes the smell of grilled meat would linger in the house all evening. Sometimes I thought I was abundantly happy, just to be sitting next to Fsun. Sometimes I would say, “It’s about time we went out to eat on the Bosphorus one evening,” to encourage the making of plans. Sometimes I was absolutely positive that life itself wasn’t somewhere else, but right there, at that table. Sometimes we’d argue about something-the lost royal cemeteries of Argentina, the gravity on Mars, how long a person could hold his breath underwater, why it was dangerous to ride motorcycles in Istanbul, the shape of chimney rocks in Capadocia-prompted by nothing more than something we’d seen on television. Sometimes a harsh wind would blow, and the windows would moan, and the stovepipes would clank ominously. Sometimes when Tark Bey recalled how, five hundred years earlier, Mehmet the Conqueror’s galleys had passed Boazkesen Avenue, only fifty meters from where we were sitting, on their way to the Golden Horn, he would say, “And the man was only nineteen years old!” Sometimes Fsun would rise from the table after supper and go over to Lemon’s cage, where after a moment I would join her. Sometimes I would say to myself, “It’s good that I came here tonight!” Sometimes Tark Bey would send Fsun upstairs to fetch the newspaper, the lottery ticket, or his spectacles, or whatever else he had forgotten there, and Aunt Nesibe would call up the stairs, saying, “Don’t forget to put out the lights!” Sometimes Aunt Nesibe said we could go to Paris to attend a distant relation’s wedding. Sometimes Tark Bey would say, “Quiet!” in a forceful voice, and, gesturing with his eyes, direct our attention to a noise coming through the ceiling, and we would be unable to tell whether the creaks we had heard were from a mouse or a burglar. Sometimes Aunt Nesibe would ask her husband, “Is it loud enough for you, darling?” because as time went on, Tark Bey was slowly losing his hearing. Sometimes the silence that consumed us would have a mysterious air. Sometimes it would snow, and it would stick on the window frames and on the sidewalk. Sometimes there were fireworks, and we would all rise from the table to see whatever we could of the colors streaming across the sky, and later, the smell of gunpowder wafted through the open window. Sometimes Aunt Nesibe would ask, “Shall I fill your glass, Kemal Bey?” Sometimes I would say, “Shall we have a look at your painting, Fsun?” and we would go into the back room, and as Fsun and I looked at her painting, I realized this was the time when I was always happy. | Иногда мы ничего не делали и сидели молча. Иногда Тарык-бею, да и всем нам, передача казалась скучной, и он принимался читать газету. Иногда вниз по улице с шумом, гудя, ехал автомобиль, а мы замолкали. Иногда шел дождь, и мы прислушивались к ударам капель по стеклу. Иногда тетя Несибе забывала, что в пепельнице — недокуренная сигарета, и закуривала на кухне еще одну. Иногда я по нескольку секунд любовался рукой Фюсун, так чтобы этого никто не видел. Иногда в рекламе по телевизору показывалась женщина, которая расхваливала именно то, что мы ели за ужином. Иногда вдали раздавался взрыв. Иногда тетя Несибе, а иногда Фюсун вставали из-за стола и подбрасывали в печь несколько угольков. Иногда я думал, что бы принести в следующий раз, выбирая не заколку, а браслет. Иногда забывал, о чем этот фильм, который мы смотрим, и, глядя в телевизор, вспоминал дни, когда ходил в начальную школу в Нишанташи. Иногда тетя Несибе предлагала заварить липовый цвет. Иногда Фюсун так изящно зевала, и все на свете для меня прекращало существовать, я представлял, что во вздохе из глубин ее души исходит покой, как прохладная вода из колодца в летний день. Иногда я говорил себе, что больше не могу сидеть и пора уходить. Иногда парикмахер в первом этаже дома напротив, обслужив последнего клиента, с шумом опускал шторку на витрине, и ее лязг разносился эхом по всему кварталу в ночной тьме. Иногда отключали воду, и два дня ее не было. Иногда Тарык-бей ворчал: «Опять та же реклама, хватит уже!» Иногда мы слышали, что в печке, помимо огня, шумит еще что-то. Иногда тетя Несибе предлагала: «Раз вам моя фасоль на оливковом масле понравилась, так, пока не кончилась, завтра вечером приходите есть опять!», и поэтому на следующий день я снова шел к ним. Иногда мы обсуждали конфликт Америки с Россией, холодную войну, военные корабли русских, которые по ночам проходили Босфор, и американские подлодки в Мраморном море. Иногда тетя Несибе говорила: «Сегодня вечером очень жарко!» Иногда я по лицу Фюсун видел, что она о чем-то мечтает, и мне хотелось отправиться за ней в ее воображаемую страну, но я сам, моя жизнь, моя плоть, то, что я сижу за этим столом, казались мне безнадежными. Иногда предметы на столе представлялись мне горами, равнинами, холмами, нагорьями, оврагами. Иногда мы вместе смеялись над чем-то забавным по телевизору. Иногда, когда нас увлекало показанное, это казалось мне унизительным. Иногда меня раздражало, что соседский мальчик Али забирался к Фюсун на колени или садился рядом с ней. Иногда мы тихо вели с Тарык-беем мужской разговор о плачевном положении экономики. Иногда Фюсун поднималась наверх, некоторое время не спускалась обратно, а я чувствовал себя несчастным. Иногда звонил телефон, кто-то ошибался номером. Иногда тетя Несибе обещала: «В следующий вторник сделаю вам засахаренную тыкву». Иногда компания из троих-четверых парней, горланя футбольные речов-ки, спускалась по улице в сторону Топхане. Иногда я помогал Фюсун побрасывать в печку уголь. Иногда я видел, как по полу кухни торопливо семенит таракан. Иногда я чувствовал, что Фюсун под столом сняла тапок. Иногда сторож свистел в свисток прямо перед нашей дверью. Иногда Фюсун, а иногда я вставали оторвать забытые листки перекидного календаря. Иногда, когда никто не видел, я подкладывал себе еще ложку халвы. Иногда изображение в телевизоре теряло четкость, Тарык-бей говорил: «Дочка, настрой-ка его», Фюсун крутила ручку на задней панели, а я смотрел и говорил ей, куда поворачивать. Иногда твердил себе: «Выкурю еще сигарету и пойду домой». Иногда совершенно забывал о времени и расслаблялся, словно лежал на мягкой кровати. Иногда мне казалось, что я вижу микробов, жучков и прочих паразитов, которые живут в дорожке. Иногда в перерыве между программами Фюсун вытаскивала из холодильника воду, и Тарык-бей уходил наверх в уборную. Иногда у Кескинов готовили долму из кабачков, помидоров, баклажанов и перца на масле, и нам хватало ее на два вечера. Иногда Фюсун после еды вставала из-за стола, подходила к клетке Лимона, нежно разговаривала с ним, а я представлял, что она говорит со мной. Иногда летними вечерами мотылек, залетевший в окно эркера, ускоряясь, кружился, как безумный, вокруг лампы. Иногда тетя Несибе передавала новую квартальную сплетню, которую слышала недавно: например, электрик Эфе сказал, что его отец — известный грабитель. Иногда я забывал, что нахожусь за столом, мне представлялось, будто мы наедине, и долго, с любовью смотрел на Фюсун. Иногда по улице проезжала машина, но так тихо, что мы замечали ее только по дрожанию стекол. Иногда со стороны мечети Фи-рюз-ага доносился азан. Иногда Фюсун вставала и долго смотрела из окна на улицу, будто ждала кого-то, по кому очень соскучилась, и это меня задевало. Иногда я смотрел телевизор, но думал совершенно о другом, например о том, что мы — пассажиры парохода, которые встретились в кают-компании. Иногда тетя Неси-бе «чуть-чуть, на всякий случай» поливала в гостиной той же отравой от комаров, которой она пользовалась в верхних комнатах, и комары погибали. Иногда тетя Несибе говорила о бывшей жене шаха Ирана Сорае Ас-фандияри, рассказывала нам о ее страданиях: шах с ней развелся, так как она не могла родить детей, и о ее жизни в Европе. Иногда Тарык-бей, глядя в телевизор, сетовал: «Опять это позорище показывают!» Иногда тетя Несибе спрашивала: «Кто-нибудь хочет мороженого?» Иногда Фюсун два дня подряд носила одну и ту же одежду, но мне она все равно казалась разной. Иногда я видел, как в доме напротив какой-то человек подходит к окну покурить. Иногда мы ели хамсу. Иногда я видел, что Кескины искренне верят в справедливость и что виновные обязательно будут наказаны — в этом мире или на том. Иногда мы подолгу молчали. Иногда казалось, что молчали не только мы, а весь город погружался в тишину. Иногда Фюсун говорила отцу: «Папа, пожалуйста, хватит кусочничать!», и я чувствовал, что из-за меня даже за столом всем неловко. Иногда я думал совершенно противоположное и решал, что всем очень хорошо. Иногда тетя Несибе, закурив сигарету, не могла оторвать глаз от экрана и забывала потушить спичку, которую держала, до тех пор пока не обжигала пальцы. Иногда мы ели в кафе макароны. Иногда над нами в темноте в сторону аэропорта и Иешилькёя с шумом пролетал снижающийся самолет. Иногда Фюсун надевала блузку, подчеркивавпгую ее длинную шею и верхнюю часть груди, а я, не отрываясь от телевизора, старался не смотреть на белизну ее прекрасного тела. Иногда я спрашивал Фюсун: «Как продвигается рисунок?» Иногда по телевизору обещали, что пойдет снег, но снега не было. Иногда слышался тревожный гудок огромного нефтяного танкера. Иногда издалека раздавались звуки выстрелов. Иногда в дверь соседнего дома кто-то так громко случал кулаком, что дрожали чашки в буфете у меня за спиной. Иногда звонил телефон. Лимон принимал звонок за пение канарейки и начинал свои трели в ответ, а мы смеялись. Иногда в гости к Кески-нам приходила какая-нибудь супружеская пара, а я чувствовал себя неловко. Иногда Тарык-бей подпевал старой песне в исполнении женского хора музыкального общества Ускюдара. Иногда на узкой улице не могли разъехаться две машины, стояли носом друг к другу, а упрямые водители не желали освободить дорогу, начиналась перебранка, ругань, и под конец они бросались друг на друга с кулаками. Иногда в доме, на улице, во всем квартале наступала волшебная тишина. Иногда помимо пирожков я приносил еще куски соленого тунца и вяленую скумбрию. Иногда мы сетовали: «Как холодно сегодня, правда?» Иногда после еды Тарык-бей, улыбаясь, доставал из кармана освежающие пастилки и угощал нас. Иногда перед дверью два кота принимались отчаянно орать, а потом с криками драться. Иногда Фюсун сразу надевала серьги или брошку, которую я приносил в тот день, и за едой я шептал, как ей все идет. Иногда сцена поцелуя или примирения из фильма по телевизору оказывала на нас такое действие, что мы забывали, где находимся. Иногда тетя Несибе говорила: «Я сегодня мало солила, пусть кто сколько хочет, столько и солит». Иногда вдалеке сверкали молнии, гремел гром. Иногда старый пароход на Босфоре издавал жалобный, печальный стон. Иногда какой-нибудь актер, знакомый нам по «Копирке», над которым мы посмеивались, появлялся по телевизору в фильме, сериале или рекламе, и тогда мне хотелось поймать взгляд Фюсун, но она прятала глаза. Иногда отключалось электричество, и в темноте мы видели лишь краснеющие огоньки наших сигарет. Иногда мимо дома шел прохожий, который насвистывал какую-нибудь старую песню. Иногда тетя Несибе восклицала: «Ай, сегодня я выкурила слишком много!» Иногда я не мог оторвать взгляд от шеи Фю-сун и весь вечер сдерживал себя, чтобы больше на нее не смотреть. Иногда на миг наступала полная тишина, и тетя Несибе говорила: «Кто-то где-то умер». Иногда одна из новых зажигалок Тарык-бея никак не высекала огонь и я решал, что самое время подарить новую. Иногда тетя Несибе приносила что-нибудь из холодильника и спрашивала, что произошло в кино, пока она ходила. Иногда в доме напротив по улице Далгыч Чыкмаз ссорились супруги, муж бил жену, слышались крики, и мы, слушая все это, мрачнели. Иногда зимними вечерами мимо дома проходил торговец бузой[24] и, звоня в колокольчик, кричал: «Бууузааа! Кому бууузааа!» Иногда тетя Несибе замечала: «Сегодня вы очень веселый!» Иногда я с трудом сдерживался, чтобы не потянуться и не дотронуться до Фюсун. Иногда, особенно летом, поднимался ветер и хлопали двери. Иногда я вспоминал Заима, Сибель и всех старых друзей. Иногда на еду садились мухи, и тетушка сердилась. Иногда тетя Несибе доставала из холодильника минеральную воду для Тарык-бея и обращалась ко мне: «А вы хотите?» Иногда, до одиннадцати, мимо проходил сторож и свистел в свисток. Иногда я чувствовал нестерпимое желание сказать Фюсун: «Я тебя люблю!», но сил хватало только на то, чтобы помочь прикурить зажигалкой сигарету. Иногда я замечал, что цветы, которые я приносил в позапрошлый раз, до сих пор стояли в вазе. Иногда опять наступала тишина, где-то в соседнем доме открывалось окно и кто-то бросал мусор на улицу. Иногда тетя Несибе спрашивала: «Кто съест последнюю котлету?» Иногда, глядя на генералов по телевизору, я вспоминал службу в армии. Иногда чувствовал, что не важен не только я сам, но и мы все. Иногда тетя Несибе загадочно шептала: «Ну-ка, догадайтесь, что сегодня на сладкое?» Иногда у Тарык-бея начинался приступ кашля, и Фюсун вставала подать отцу стакан воды. Иногда она надевала брошь, которую я дарил ей много лет назад. Иногда мне начинало казаться, что по телевизору показывают совсем не то, что я вижу. Иногда Фюсун что-то спрашивала у меня об актере, писателе или профессоре, которого показывали. Иногда я относил на кухню грязные тарелки. Иногда за столом наступало молчание, потому что все были заняты едой. Иногда кто-нибудь из нас начинал зевать, другие это видели и тоже начинали зевать, — потом мы смеялись над нашей зевотой. Иногда Фюсун так увлекалась фильмом, так была поглощена им, что мне хотелось стать его героем. Иногда запах жареного мяса не выветривался до конца вечера. Иногда я думал, что счастлив только потому, что сижу рядом с Фюсун. Иногда я предлагал: «Давайте поедем ужинать на Босфор». Иногда мне казалось, что жизнь не где-то далеко, а прямо здесь, перед нами, за этим столом. Иногда мы спорили о чем-то совершенно неизвестном, например о затерянных городах инков в Перу, о законе притяжения на Марсе, о том, сколько может человек без воздуха находиться под водой, почему ездить на мотоцикле в Стамбуле опасно, откуда появились «дымоходы фей» в Юргюпе, — в общем, о том, что показывали по телевизору. Иногда дул резкий ветер, гудел в окнах, и из печной трубы тоже доносились странные звуки. Иногда Тарык-бей вспоминал, что, когда пятьсот лет назад Фатих[25] вел вниз, к Золотому Рогу, через то место, где сейчас Богаз-Кесен, свои войска, ему было всего восемнадцать лет. Иногда Фюсун после ужина вставала из-за стола, подходила к клетке Лимона, и через некоторое время я тоже подходил к ней. Иногда я говорил себе: «Хорошо, что я сегодня пришел!» Иногда Тарык-бей просил Фюсун принести ему сверху очки, газету или лотерейный билет, а тетя Несибе кричала ей снизу, из-за стола: «Не забудь выключить свет!» Иногда тетушка заговаривала о свадьбе ее дальних родственников в Париже. Иногда Тарык-бей говорил: «Замолчите!», чтобы прислушаться к незнакомому звуку, указывал глазами на потолок, и тогда мы все пытались понять, откуда доносится странный шорох, гадая, крыса там или вор. Иногда тетя Несибе спрашивала мужа: «Увеличить громкость, дорогой?», потому что Тарык-бей с возрастом стал плохо слышать. Иногда мы подолгу молчали. Иногда шел снег, засыпал окна и мостовые. Иногда кто-то устраивал салют, мы все вставали из-за стола посмотреть на цветные вспышки в небе, а потом из открытого окна вдыхали запах пороха. Иногда тетя Несибе предлагала: «Налить вам еще, Кемаль-бей?» Иногда я просил: «Пойдем посмотрим на рисунок, Фюсун!» и, глядя вместе с ней на ее картину, понимал, что всегда был счастлив. |
| 70 Broken Lives | 70 Разбитые жизни |
| A WEEK after the curfew was pushed back to eleven o’clock, Feridun made it home with just half an hour to spare. For some time he had not been coming home at night, saying the shooting had run late and he had slept on the set. That night he came in drunk, and very obviously miserable. Seeing us sitting at the table, he forced himself to utter a few pleasantries, but he couldn’t keep it up for long. When his eyes met Fsun’s, he took on the air of a soldier just returned from a long and disastrous campaign, and saying little more he went upstairs to his room. Fsun should have risen from the table and followed her husband up, but she didn’t. | Через неделю после того, как комендантский час перенесли на одиннадцать вечера, за тридцать минут до его наступления домой вернулся Феридун. Он уже долгое время не приходил ночевать под предлогом съемок, говорил, что спит на площадке. Когда он вошел, совершенно пьяный, то еле стоял на ногах, и было заметно, что он страдает. Увидев нас за столом, Феридун сделал над собой усилие и пробормотал пару вежливых слов, но надолго его не хватило. Взглянув на Фюсун, он, как солдат, вернувшийся побежденным с долгой, изнурительной войны, молча ушел к себе. Фюсун следовало немедленно встать из-за стола и подняться вслед за мужем, но она этого не сделала. |
| I had fixed my eyes on hers and was watching her carefully. She knew my eyes were on her. She lit a cigarette, smoking it casually, as if nothing had happened. (She no longer took care to blow the smoke to one side, having lost the old pretense of shame to be smoking in front of her father.) She stubbed it out without much expression. I suddenly found myself unable to stand up, an affliction from which I thought I’d recovered, but here it was as if it had never left me. | Я внимательно наблюдал за происходящим. Она заметила мой пристальный взгляд. Она медленно выкурила сигарету, будто все в порядке. (Теперь она не выдыхала дым в сторону, как раньше, когда делала вид, что стесняется Тарык-бея.) Потом быстро погасила окурок. А я почувствовал, что мне опять не уйти. |
| At nine minutes to eleven, as Fsun placed a new Samsun between her lips, a bit more deliberately than usual, she gave me a long, cautious look. We told each other so much with our eyes at that moment that I felt as if we had been talking freely all evening. Of its own accord, my hand reached out, and I lit the cigarette between her lips. For a moment Fsun did what Turkish men only see in foreign films, touching the hand that was holding the lighter. | Без девяти одиннадцать Фюсун, взяв очередную сигарету «Самсун», медленно поднесла ее ко рту и внимательно посмотрела на меня. Наши взгляды сказали друг другу так много, что мне показалось, будто мы проговорили целую ночь. Поэтому рука моя потянулась сама собой, протягивая зажигалку. А Фюсун на мгновение подержала меня за руку, что обычно турецкие мужчины могли видеть только в европейских фильмах. |
| I, too, lit a cigarette, smoking it slowly, as if nothing out of the ordinary had happened. With every moment I felt the curfew drawing closer. Aunt Nesibe was fully aware of what was going on, but, frightened by the seriousness of the situation, she didn’t say a word. As for Tark Bey, he, too, almost certainly realized how strange a turn things had taken, but he couldn’t quite figure out whether he needed to pretend he hadn’t noticed. I left the house at ten past eleven. I think this was the night that the idea dawned on me that Fsun and I would in fact marry. I was so ecstatically happy to realize that Fsun would prefer me in the end that I forgot what great jeopardy I had put myself in, and etin, too, by going out into the streets after the curfew. After dropping me off in front of the house in Nianta, etin Efendi would leave the car at a garage on Nigr the Poetess Street, only a minute’s drive away, and from there he would have to walk through the backstreets to his home in the old shantytown nearby, trying to avoid detection. But I was too happy that night to worry, and like a child I couldn’t sleep. | Я тоже закурил. И курил очень-очень медленно, всем видом подчеркивая, что ничего не произошло. С каждой минутой близилось начало комендантского часа. Тетя Несибе почувствовала неладное, но испугалась серьезности момента и молчала. Тарык-бей тоже, конечно, заметил нечто странное, однако явно не понимал, откуда ветер дует Я вышел от них в десять минут двенадцатого. В тот вечер меня радовала мысль, что теперь мы с Фюсун точно поженимся. И так как я понял, что она предпочтет меня, то был несказанно счастлив, забыв, какой опасности подвергаю себя и Четина-эфенди, оказавшись на улице после одиннадцати. Обычно после того, как он высаживал меня в Тешвикие перед домом, он уезжал ставить машину в гараж, находившийся в минуте езды, на улице Поэта Нигяра, и по переулкам, не попадаясь никому на глаза, шел к себе домой, в расположенный поблизости бывший квартал бедняков. Той ночью я, как ребенок, не мог уснуть от блаженных мечтаний, превращающихся в явь. |
| Seven weeks later, during the premiere of Broken Lives at the Palace Cinema in Beyolu, I was with the Keskins at the house in ukurcuma. As the wife of the director, Fsun should naturally have attended the premiere, as I should have done, being the producer and owning more than half of Lemon Films, but neither of us did. Fsun needed no excuse, as she and Feridun weren’t talking, her husband having scarcely been home that summer: Almost certainly he was living with Papatya. He’d drop by the house in ukurcuma every other week to collect a few things from his room-a shirt, or a book. I would hear of these visits only indirectly, from Aunt Nesibe’s hints and asides, but despite my extreme curiosity, I dared not raise this “forbidden” subject. From the looks she gave me, and her general demeanor, it was clear that Fsun had prohibited any mention of the matter in my presence. But it was Aunt Nesibe who eventually informed me that a fight had broken out during one of Feridun’s visits. | Семь недель спустя в кинотеатре «Сарай» в Бейоглу был прием в честь премьеры «Разбитых жизней», а я тот вечер провел в Чукурджуме с Кескинами. Признаться, Фюсун, жене режиссера, а мне, продюсеру фильма (более половины «Лимон-фильма» принадлежало мне), следовало пойти на премьеру, но мы не проигнорировали ее. Фюсун не требовалось оправданий, они с Феридуном поссорились. Муж стал появляться дома редко, всякий раз ссылаясь на загруженность. По всей вероятности, он жил с Папатьей. В Чукурджуме Феридун бывал раз в две недели, чтобы взять из верхней комнаты пару-тройку вещей, например рубашку и какую-нибудь книгу. О его визитах я узнавал по обмолвкам тети Несибе, она якобы случайно проговаривалась, но на столь запретные темы мы ни разу не беседовали, хотя меня раздирало от любопытства. По виду Фюсун я понял, что она запретила говорить обо всем этом при мне. Но от тети Несибе мне стало известно о ссоре Феридуна с Фюсун. |
random book preview
(Pamuk Orhan, "The Museum Of Innocence")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |