|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| "But it's Sunday, Mr. Bell. Clocks are slow on Sundays. Besides, I haven't been to bed yet," she told him, and confided to me: "Not to sleep." She blushed, and glanced away guiltily. For the first time since I'd known her, she seemed to feel a need to justify herself: "Well, I had to. Doc really loves me, you know. And I love him. He may have looked old and tacky to you. But you don't know the sweetness of him, the confidence he can give to birds and brats and fragile things like that. Anyone who ever gave you confidence, you owe them a lot. I've always remembered Doc in my prayers. Please stop smirking!" she demanded, stabbing out a cigarette. "I do say my prayers." | – Сегодня воскресенье, мистер Белл. По воскресеньям часы отстают. А к тому же я еще не ложилась, – сказала она ему, а мне призналась: – Вернее, не спала. – Она покраснела и виновато отвернулась. Впервые на моей памяти ей захотелось оправдаться: – Понимаешь, пришлось. Док ведь вправду меня любит. И я его люблю. Тебе он, может, старым показался, серым. Но ты-то знаешь, какой он добрый, как он умеет утешить и птиц, и детишек, и всякую слабую тварь. А кто тебя мог утешить – тому ты по гроб жизни обязан. Я всегда поминаю Дока в моих молитвах. Перестань, пожалуйста, ухмыляться, – потребовала она, гася окурок. – Я ведь правда молюсь. |
| "I'm not smirking. I'm smiling. You're the most amazing person." | – Я не ухмыляюсь. Я улыбаюсь. Удивительный ты человек. |
| "I suppose I am," she said, and her face, wan, rather bruised-looking in the morning light, brightened; she smoothed her tousled hair, and the colors of it glimmered like a shampoo advertisement. "I must look fierce. But who wouldn't? We spent the rest of the night roaming around in a bus station. Right up till the last minute Doc thought I was going to go with him. Even though I kept telling him: But, Doc, I'm not fourteen any more, and I'm not Lulamae. But the terrible part is (and I realized it while we were standing there) I am. I'm still stealing turkey eggs and running through a brier patch. Only now I call it having the mean reds." | – Наверно, – сказала она, и лицо ее, осунувшееся, помятое под безжалостным утренним светом, вдруг прояснилось; она пригладила растрепанные волосы, и рыжие, соломенные, белые пряди снова вспыхнули как на рекламе шампуня. – Наверно, вид у меня кошмарный. Да и чему тут удивляться? Весь остаток ночи мы прошатались у автобусной станции. Док до самой последней минуты думал, что я с ним уеду. Хотя я ему без конца твердила: «Док, мне уже не четырнадцать лет, и я не Луламей». Но самое ужасное (я поняла это, пока мы там стояли) – все это неправда. Я и сейчас ворую индюшачьи яйца и хожу вся исцарапанная. Только теперь я это называю «лезть на стенку». |
| Joe Bell disdainfully settled the fresh martinis in front of us. | Джо Белл с презрением поставил перед нами по коктейлю. |
| "Never love a wild thing, Mr. Bell," Holly advised him. "That was Doc's mistake. He was always lugging home wild things. A hawk with a hurt wing. One time it was a full-grown bobcat with a broken leg. But you can't give your heart to a wild thing: the more you do, the stronger they get. Until they're strong enough to run into the woods. Or fly into a tree. Then a taller tree. Then the sky. That's how you'll end up, Mr. Bell. If you let yourself love a wild thing. You'll end up looking at the sky." | – Смотрите, мистер Белл, не вздумайте влюбиться в лесную тварь, – посоветовала ему Холли. – Вот в чем ошибка Дока. Он вечно таскал домой лесных зверей. Ястребов с перебитыми крыльями. А один раз даже взрослую рысь принес, со сломанной лапой. А диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильней становятся. А когда наберутся сил – убегают в лес. Или взлетают на дерево. Потом на дерево повыше. Потом в небо. Вот чем все кончается, мистер Белл. Если позволишь себе полюбить дикую тварь, кончится тем, что только и будешь глядеть в небо. |
| "She's drunk," Joe Bell informed me. | – Она напилась, – сообщил мне Джо Белл. |
| "Moderately," Holly confessed. "But Doc knew what I meant. I explained it to him very carefully, and it was something he could understand. We shook hands and held on to each other and he wished me luck." She glanced at the clock. "He must be in the Blue Mountains by now." | – В меру, – призналась Холли. – Но Док-то знал, о чем я говорю. Я ему подробно все объяснила; такую вещь он может понять. Мы пожали друг другу руки, обнялись, и он пожелал мне счастья. – Она взглянула на часы. – Сейчас он, наверно, проезжает Голубые горы. |
| "What's she talkin' about?" Joe Bell asked me. | – О чем это она толкует? – спросил Джо Белл. |
| Holly lifted her martini. "Let's wish the Doc luck, too," she said, touching her glass against mine. "Good luck: and believe me, dearest Doc — it's better to look at the sky than live there. Such an empty place; so vague. Just a country where the thunder goes and things disappear." | Холли подняла бокал. – Пожелаем и Доку счастья, – сказала она, чокнувшись со мной. – Счастья. И поверь мне, милый Док, – лучше глядеть в небо, чем жить там. До чего же пустое место, и такое пасмурное. Просто край, где гремит гром и все на свете пропадает. |
| TRAWLER MARRIES FOURTH. I was on a subway somewhere in Brooklyn when I saw that headline. The paper that bannered it belonged to another passenger. The only part of the text that I could see read: Rutherfurd "Rusty" Trawler, the millionaire playboy often accused of pro-Nazi sympathies, eloped to Greenwich yesterday with a beautiful — Not that I wanted to read any more. Holly had married him: well, well. I wished I were under the wheels of the train. But I'd been wishing that before I spotted the headline. For a headful of reasons. I hadn't seen Holly, not really, since our drunken Sunday at Joe Bell's bar. The intervening weeks had given me my own case of the mean reds. First off, I'd been fired from my job: deservedly, and for an amusing misdemeanor too complicated to recount here. Also, my draft board was displaying an uncomfortable interest; and, having so recently escaped the regimentation of a small town, the idea of entering another form of disciplined life made me desperate. Between the uncertainty of my draft status and a lack of specific experience, I couldn't seem to find another job. That was what I was doing on a subway in Brooklyn: returning from a discouraging interview with an editor of the now defunct newspaper, PM. All this, combined with the city heat of the summer, had reduced me to a state of nervous inertia. So I more than half meant it when I wished I were under the wheels of the train. The headline made the desire quite positive. If Holly could marry that "absurd foetus," then the army of wrongness rampant in the world might as well march over me. Or, and the question is apparent, was my outrage a little the result of being in love with Holly myself? A little. For I was in love with her. Just as I'd once been in love with my mother's elderly colored cook and a postman who let me follow him on his rounds and a whole family named McKendrick. That category of love generates jealousy, too. | «Еще одна женитьба Троулера». Этот заголовок я увидел в метро, где-то в Бруклине. Газету держал другой пассажир. Единственно, что мне удалось прочесть: «Резерфорд (Расти) Троулер, миллионер и бонвиван, часто обвинявшийся в пронацистских симпатиях, умыкнул вчера в Гриниче прелестную…» Не могу сказать, чтобы мне хотелось читать дальше. Значит, Холли вышла за него – так-так. Прямо хоть под поезд ложись. Но такое желание было у меня и до того, как я прочел заголовок. По многим причинам. Холли я толком не видел с пьяного воскресенья в баре Джо Белла. А за минувшие недели я сам начал лезть на стенку. Прежде всего меня выгнали с работы – заслуженно, за проступок хоть и забавный, но рассказывать о нем было бы слишком долго. Затем призывная комиссия стала проявлять ко мне нездоровый интерес. От опеки я избавился совсем недавно, когда уехал из своего городка, и поэтому мысль, что надо мной снова будут старшие, приводила меня в отчаяние. Неопределенность моего воинского положения и отсутствие профессии не позволяли мне рассчитывать на новую работу. В бруклинском же метро я был потому, что возвращался после обескураживающей беседы с издателем ныне покойной газеты «П. М.». Все это, и вдобавок летняя городская духота, довело меня до прострации. И желание оказаться под колесами было вполне искренним. Заголовок усилил его еще больше. Если Холли могла выйти за этого «нелепого зародыша», почему бы топчущим землю ордам несчастий не протопать и по мне? А может быть – и это вопрос вполне законный, – мое негодование объяснялось тем, что я сам был влюблен в Холли? Пожалуй. Ведь я и в самом деле был в нее влюблен. Влюблялся же я когда-то в пожилую негритянку, кухарку моей матери, или в почтальона, который позволял мне разносить с ним письма, или в целое семейство Маккендриков! Такого рода любовь тоже бывает ревнивой. |
| When I reached my station I bought a paper; and, reading the tail-end of that sentence, discovered that Rusty's bride was: a beautiful cover girl from the Arkansas hills, Miss Margaret Thatcher Fitzhue Wildwood. Mag! My legs went so limp with relief I took a taxi the rest of the way home. | На своей станции я купил газету и выяснил, прочтя конец фразы, что невеста Расти – прелестная манекенщица родом из Арканзаса, мисс Маргарет Тетчер Фицхью Уайлдвуд. Мэг! Ноги у меня ослабли до того, что остаток пути мне пришлось проделать на такси. |
| Madame Sapphia Spanella met me in the hall, wild-eyed and wringing her hands. "Run," she said. "Bring the police. She is killing somebody! Somebody is killing her!" | Мадам Сапфия Спанелла встретила меня внизу, выпучив глаза и ломая руки. – Бегите, – сказала она, – приведите полицию. Она кого-то убивает! Ее кто-то убивает! |
| It sounded like it. As though tigers were loose in Holly's apartment. A riot of crashing glass, of rippings and callings and overturned furniture. But there were no quarreling voices inside the uproar, which made it seem unnatural. "Run," shrieked Madame Spanella, pushing me. "Tell the police murder!" | И это было похоже на правду. В квартире Холли словно резвились тигры. Звенели стекла, трещала и падала мебель. Но среди грохота не слышалось голосов, и в этом было что-то неестественное. |
| I ran; but only upstairs to Holly's door. Pounding on it had one result: the racket subsided. Stopped altogether. But leading to let me in went unanswered, and my efforts to break down the door merely culminated in a bruised shoulder. Then below I heard Madame Spanella commanding some newcomer to go for the police. "Shut up," she was told, "and get out of my way." | – Бегите! – визжала мадам Спанелла, подталкивая меня. – В полицию! Убийство! Я побежал, но только наверх, к Холли. Я постучался – мне не открыли, только шум стал тише. Прекратился совсем. Но все мольбы впустить меня остались без ответа. Пытаясь вышибить дверь, я лишь разбил себе плечо. Потом я услышал, как мадам Спанелла приказывает кому-то внизу сходить за полицией. – Молчите, – сказали ей, – и убирайтесь вон. |
| It was José Ybarra-Jaegar. Looking not at all the smart Brazilian diplomat; but sweaty and frightened. He ordered me out of his way, too. And, using his own key, opened the door. "In here, Dr. Goldman," he said, beckoning to a man accompanying him. | Это был Жозе Ибарра-Егар. Совсем непохожий на лощеного бразильского дипломата, потный и испуганный. Мне он тоже приказал убираться вон. И открыл дверь своим ключом. – Сюда, доктор Голдман, – сказал он, кивнув своему спутнику. |
| Since no one prevented me, I followed them into the apartment, which was tremendously wrecked. At last the Christmas tree had been dismantled, very literally: its brown dry branches sprawled in a welter of torn-up books, broken lamps and phonograph records. Even the icebox had been emptied, its contents tossed around the room: raw eggs were sliding down the walls and in the midst of the debris Holly's no-name cat was calmly licking a puddle of milk. | Никто меня не остановил, и я вошел за ними в совершенно разгромленную квартиру. Рождественская елка была наконец разобрана – в полном смысле слова, – ее бурые, высохшие ветви валялись среди разорванных книг, разбитых ламп и патефонных пластинок. Опустошен был даже холодильник, и его содержимое раскидано по всей комнате: со стен стекали сырые яйца, а среди этого разорения безымянный кот Холли спокойно лакал из лужицы молоко. |
| In the bedroom, the smell of smashed perfume bottles made me gag. I stepped on Holly's dark glasses; they were lying on the floor, the lenses already shattered, the frames cracked in half. Perhaps that is why Holly, a rigid figure on the bed, stared at José so blindly, seemed not to see the doctor, who, testing her pulse, crooned: "You're a tired young lady. Very tired. You want to go to sleep, don't you? Sleep." | В спальне от запаха разлитых духов у меня запершило в горле. Я наступил на темные очки Холли – они валялись на полу с расколотыми стеклами и сломанной оправой. Может быть, поэтому Холли, неподвижно лежавшая на кровати, бессмысленно смотрела на Жозе и совсем не замечала доктора. А он, щупая ей пульс, приговаривал: «Вы переутомились, девушка. Сильно переутомились. Вы хотите уснуть, правда? Уснуть». |
| Holly rubbed her forehead, leaving a smear of blood from a cut finger. "Sleep," she said, and whimpered like an exhausted, fretful child. "He's the only one would ever let me. Let me hug him on cold nights. I saw a place in Mexico. With horses. By the sea." | Холли терла лоб, размазывая кровь с порезанного пальца. – Уснуть… – сказала она и всхлипнула, как измученный ребенок. – Он один мне позволял. Позволял прижиматься, когда ночью было холодно. Я нашла место в Мексике. С лошадьми, у самого моря. |
| "With horses by the sea," lullabied the doctor, selecting from his black case a hypodermic. | – С лошадьми, у самого моря, – убаюкивал доктор, извлекая из черного саквояжа шприц. |
| José averted his face, queasy at the sight of a needle. "Her sickness is only grief?" he asked, his difficult English lending the question an unintended irony. "She is grieving only?" | Жозе отвернулся, не в силах глядеть на иглу. – Она больна только огорчением? – спросил он, и эта неправильная фраза прозвучала иронически. – Она просто огорчена? |
random book preview
(Capote Truman, "Breakfast At Tiffanys")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |