|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| Struck in mid-air, a trifle of a flying machine, all its delicate gears tangled and disrupted, Cocky fell to the floor in a shower of white feathers, which, like snowflakes, eddied slowly down after, and after the plummet-like descent of the cat, so that some of them came to rest on her back, startling her tense nerves with their gentle impact and making her crouch closer while she shot a swift glance around and overhead for any danger that might threaten. CHAPTER XXI | Схваченный в воздухе этой лапкой, Кокки, рассыпающийся комок белых перышек, упал. Легчайшие перышки, как снежные хлопья, закружились в воздухе и стали падать медленно, медленно, но на спину кошки они ложились свинцовой тяжестью. Некоторые из них застревали в шерсти, раздражая ее и без того натянутые нервы, так что она еще ниже припадала к земле и пугливо озиралась — не грозит ли из-за угла какая-нибудь опасность. |
| Harry Del Mar found only a few white feathers on the floor of Dag Daughtry’s room in the Bowhead Lodging House, and from the landlady learned what had happened to Michael. The first thing Harry Del Mar did, still retaining his taxi, was to locate the residence of Doctor Emory and make sure that Michael was confined in an outhouse in the back yard. Next he engaged passage on the steamship Umatilla , sailing for Seattle and Puget Sound ports at daylight. And next he packed his luggage and paid his bills. | ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Гарри Дель Мар не нашел в комнате Дэга Доутри ничего, кроме нескольких белых перышек, а от хозяйки узнал, что сталось с Майклом. Первым делом Гарри Дель Мар, предусмотрительно не отпустивший такси, поехал к дому доктора Эмори и убедился, что Майкл действительно заперт там в маленьком сарайчике на заднем дворе. Затем он взял билет на пароход «Уматилла», отходивший на рассвете следующего дня в Сиэтл, и наконец расплатился по счетам и упаковал свой багаж. |
| In the meantime, a wordy war was occurring in Walter Merritt Emory’s office. | Тем временем в кабинете Уолтера Меррита Эмори происходила словесная баталия. |
| “The man’s yelling his head off,” Doctor Masters was contending. “The police had to rap him with their clubs in the ambulance. He was violent. He wanted his dog. It can’t be done. It’s too raw. You can’t steal his dog this way. He’ll make a howl in the papers.” | — Этот человек прямо волком воет, — твердил доктор Мастерс. — Полицейским пришлось дубинками загонять его в санитарную карету. Он был вне себя, требуя свою собаку. Так не годится. Это слишком жестоко. Вы не имеете права, пользуясь обстоятельствами, присваивать себе его собаку. Он поднимет крик в газетах. |
| “Huh!” quoth Walter Merritt Emory. “I’d like to see a reporter with backbone enough to go within talking distance of a leper in the pest-house. And I’d like to see the editor who wouldn’t send a pest-house letter (granting it’d been smuggled past the guards) out to be burned the very second he became aware of its source. Don’t you worry, Doc. There won’t be any noise in the papers.” | — Фью! — свистнул Уолтер Меррит Эмори. — Хотел бы я посмотреть на репортера, у которого хватит храбрости отправиться в чумной барак для собеседования с прокаженным, и хотел бы я также посмотреть на редактора, который тотчас же не швырнет в огонь письмо, узнав, что оно пришло из чумного барака (если даже допустить, что этому Доутри удастся как-нибудь обойти охрану и отправить его). Так что, док, не волнуйтесь. В газетах шум не поднимется. |
| “But leprosy! Public health! The dog has been exposed to his master. The dog itself is a peripatetic source of infection.” | — Ну, а проказа? Общественная безопасность? Собака долгое время с ним соприкасалась. Она сама является ходячим источником заразы… |
| “Contagion is the better and more technical word, Doc.,” Walter Merritt Emory soothed with the sting of superior knowledge. | — Инфекции, док. Это термин, да и звучит лучше, — с видом превосходства перебил его Уолтер Меррит Эмори. |
| “Contagion, then,” Doctor Masters took him up. “The public must be considered. It must not run the risk of being infected—” | — Пусть инфекции, — согласился доктор Мастерс. — Мы обязаны заботиться об общественном благе. Население не должно подвергаться опасности заражения… |
| “Of contracting the contagion,” the other corrected smoothly. | — Инфекции, — спокойно поправил его собеседник. |
| “Call it what you will. The public—” | — Называйте как хотите. Население… |
| “Poppycock,” said Walter Merritt Emory. “What you don’t know about leprosy, and what the rest of the board of health doesn’t know about leprosy, would fill more books than have been compiled by the men who have expertly studied the disease. The one thing they have eternally tried, and are eternally trying, is to inoculate one animal outside man with the leprosy that is peculiar to man. Horses, rabbits, rats, donkeys, monkeys, mice, and dogs—heavens, they have tried it on them all, tens of thousands of times and a hundred thousand times ten thousand times, and never a successful inoculation! They have never succeeded in inoculating it on one man from another. Here—let me show you.” | — Чепуха! — заявил Уолтер Меррит Эмори. — То, чего вы не знаете о проказе и чего не знают все остальные работники санитарного управления, может дать материал для большего количества книг, чем до сих пор написано людьми, специально посвятившими себя изучению этой болезни. А им известно, что все попытки привить проказу животному неизменно кончались и кончаются полной неудачей. Они тысячи, сотни тысяч раз пытались привить ее лошадям, кроликам, крысам, ослам, обезьянам, мышам, собакам — все тщетно! Более того, им ни разу не удалось привить проказу от одного человека другому. Вот читайте сами. |
| And from his shelves Waiter Merritt Emory began pulling down his authorities. “Amazing . . . most interesting . . . ” Doctor Masters continued to emit from time to time as he followed the expert guidance of the other through the books. “I never dreamed . . . the amount of work they have done is astounding . . . ” | И Уолтер Меррит Эмори стал доставать из книжного шкафа труды специалистов по проказе. |
| “But,” he said in conclusion, “there is no convincing a layman of the matter contained on your shelves. Nor can I so convince my public. Nor will I try to. Besides, the man is consigned to the living death of life-long imprisonment in the pest-house. You know the beastly hole it is. He loves the dog. He’s mad over it. Let him have it. I tell you it’s rotten unfair and cruel, and I won’t stand for it.” | — Удивительно… В высшей степени интересно!.. — то и дело восклицал доктор Мастерс, просматривая, по указанию доктора Эмори, те или иные страницы. — Никогда не предполагал… такое количество ученых трудов… и тем не менее, — заключил он, — все ваши книги не переубедят профанов. Мне тоже не удастся переубедить наших жителей. Да я и пытаться не буду. Не говоря уже о том, что человек этот обречен до конца своих дней жить живым мертвецом в чумном бараке. Вы-то знаете, что это за местечко. Он любит своего пса, он прямо помешан на нем. Отдайте ему собаку. Это низость, жестокость, и я вам в таком деле помогать не стану. |
| “Yes, you will,” Walter Merritt Emory assured him coolly. “And I’ll tell you why.” | — Нет, станете, — холодно заверил его Уолтер Меррит Эмори, — и я вам даже скажу, почему. |
| He told him. He said things that no doctor should say to another, but which a politician may well say, and has often said, to another politician—things which cannot bear repeating, if, for no other reason, because they are too humiliating and too little conducive to pride for the average American citizen to know; things of the inside, secret governments of imperial municipalities which the average American citizen, voting free as a king at the polls, fondly thinks he manages; things which are, on rare occasion, partly unburied and promptly reburied in the tomes of reports of Lexow Committees and Federal Commissions. | И он сказал. Сказал то, что ни один врач не должен был бы говорить другому, но что зачастую говорят друг другу политиканы. Повторять эти разговоры не стоит хотя бы потому, что они слишком унизительны и уж никак не могут способствовать развитию чувства собственного достоинства у среднего американца; это внутренние дела, секреты муниципальных управлений, которые выбираются средними американцами, убежденными в том, что это «свободные выборы»; такие дела редко, очень редко всплывают на поверхность, да и то лишь затем, чтобы тотчас же быть похороненными в многотомных отчетах всевозможных комитетов Лексо и федеральных комиссий. |
| And Walter Merritt Emory won his desire of Michael against Doctor Masters; had his wife dine with him at Jules’ that evening and took her to see Margaret Anglin in celebration of the victory; returned home at one in the morning, in his pyjamas went out to take a last look at Michael, and found no Michael. | Итак, во-первых, Уолтер Меррит Эмори, не посчитавшись с доктором Мастерсом, присвоил Майкла; во-вторых, в ознаменование своего торжества повез жену обедать к Жюлю, а потом в театр смотреть Маргарет Энглен и, в-третьих, вернувшись домой в час ночи, вышел в пижаме еще раз взглянуть на Майкла, но Майкла уже не обнаружил. |
| The pest-house of San Francisco , as is naturally the case with pest-houses in all American cities, was situated on the bleakest, remotest, forlornest, cheapest space of land owned by the city. Poorly protected from the Pacific Ocean , chill winds and dense fog-banks whistled and swirled sadly across the sand-dunes. Picnicking parties never came there, nor did small boys hunting birds’ nests or playing at being wild Indians. The only class of frequenters was the suicides, who, sad of life, sought the saddest landscape as a fitting scene in which to end. And, because they so ended, they never repeated their visits. | Чумной барак в Сан-Франциско, как и все чумные бараки во всех американских городах, был построен на самом грязном отдаленном заброшенном пустыре, на самой дешевой из всех принадлежащих городу земель. На этом почти не защищенном с моря пространстве среди песчаных дюн выли холодные ветры, и береговой туман затягивал все вокруг. Веселые компании не приезжали сюда на пикники, мальчишки не искали здесь птичьих гнезд и не играли в диких индейцев. Если кто-нибудь и забредал сюда, то разве что самоубийцы: устав от жизни, они выискивали ландшафт попечальнее, декорацию, подходящую для окончательных расчетов с жизнью. А совершив задуманное, уже, разумеется, своих посещений не повторяли. |
| The outlook from the windows was not inspiriting. A quarter of a mile in either direction, looking out along the shallow canyon of the sand-hills, Dag Daughtry could see the sentry-boxes of the guards, themselves armed and more prone to kill than to lay hands on any escaping pest-man, much less persuavively discuss with him the advisability of his return to the prison house. | Вид из окон барака был безрадостный. На четверть мили в обе стороны Доутри не видел ничего, кроме однообразных песчаных холмов да будок, в которых размещалась вооруженная охрана; каждый из этих солдат, безусловно, скорее застрелил бы сбежавшего чумного, чем дотронулся до него руками, и, уж конечно, не стал бы его уговаривать вернуться в неволю. |
| On the opposing sides of the prospect from the windows of the four walls of the pest-house were trees. Eucalyptus they were, but not the royal monarchs that their brothers are in native habitats. Poorly planted, by politics, illy attended, by politics, decimated and many times repeatedly decimated by the hostile forces of their environment, a straggling corporal’s guard of survivors, they thrust their branches, twisted and distorted, as if writhing in agony, into the air. Scrub of growth they were, expending the major portion of their meagre nourishment in their roots that crawled seaward through the insufficient sand for anchorage against the prevailing gales. | Напротив окон, в некотором отдалении, росли деревья. Это были эвкалипты, но до чего же непохожие на своих царственных собратьев, произрастающих на родимой почве! Редко посаженные, неухоженные, искалеченные в тяжелой борьбе с чуждыми климатическими условиями, они, точно агонизируя, протягивали в воздух свои кривые, уродливые сучья. Вдобавок они были еще и низкорослы, так как значительная часть скудной влаги, выпадавшей на их долю, поглощалась корневищами, глубоко вросшими в песок, для того, чтобы деревья могли противостоять штормам. |
| Not even so far as the sentry-boxes were Daughtry and Kwaque permitted to stroll. A hundred yards inside was the dead-line. Here, the guards came hastily to deposit food-supplies, medicines, and written doctors’ instructions, retreating as hastily as they came. Here, also, was a blackboard upon which Daughtry was instructed to chalk up his needs and requests in letters of such size that they could be read from a distance. And on this board, for many days, he wrote, not demands for beer, although the six-quart daily custom had been broken sharply off, but demands like: | Доутри и Квэку не разрешалось доходить даже до будок. Пограничная линия для них проходила в ста ярдах от барака. Стражники торопливо приносили сюда запасы продовольствия, лекарства, письменные врачебные предписания и еще торопливее удалялись. Здесь же находилась грифельная доска, на которой Доутри разрешалось — крупными буквами, чтобы видно было издали, — писать свои пожелания и требования. И на этой доске уже много дней кряду он писал не просьбы о доставке пива, хотя его шестиквартовый режим и был внезапно нарушен, а воззвания вроде следующих: |
random book preview
(London Jack, "Michael, Brother of Jerry")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |