|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| By mid-afternoon Victor went mad with drink, and wanted to fight everybody and everything. I have since seen lunatics in the violent wards of asylums that seemed to behave in no wise different from Victor's way, save that perhaps he was more violent. Axel and I interfered as peacemakers, were roughed and jostled in the mix-ups, and finally, with infinite precaution and intoxicated cunning, succeeded in inveigling our chum down to the boat and in rowing him aboard our schooner. | В середине дня Виктор совсем обезумел от пьянства и готов был колотить всех и вся. Я много перевидел на своем веку сумасшедших в палатах для буйных, чье поведение мало отличалось от того, что вытворял мой товарищ, но должен сказать, что те, пожалуй, вели себя спокойнее. Мы с Акселем то и дело вмешивались, пытаясь утихомирить разошедшегося приятеля, но за это на нас самих сыпались удары; под конец, пустив в ход разные уловки и всю свою пьяную хитрость, мы сумели увести его, втолкнуть в шлюпку и переправить на шхуну. |
| But no sooner did Victor's feet touch the deck than he began to clean up the ship. He had the strength of several men, and he ran amuck with it. I remember especially one man whom he got into the chain-boxes but failed to damage through inability to hit him. The man dodged and ducked, and Victor broke all the knuckles of both his fists against the huge links of the anchor chain. By the time we dragged him out of that, his madness had shifted to the belief that he was a great swimmer, and the next moment he was overboard and demonstrating his ability by floundering like a sick porpoise and swallowing much salt water. | Но не успел Виктор ступить на палубу, как и там устроил дебош. Он был способен уложить семерых и в припадке пьяного буйства уже не отвечал за себя. Мне особенно запомнилась сценка с одним матросом, которого Виктор загнал в каморку, где хранились цепи. К счастью, тот забился в угол и только поэтому спасся, Виктор же расшиб себе в кровь кулаки о тяжелые звенья якорной цепи. Когда мы уволокли его оттуда, он в пьяном бреду переключился на другое: вообразил себя великим пловцом, прыгнул за борт и начал доказывать свои таланты, барахтаясь, как подбитый дельфин, и захлебываясь соленой водой. |
| We rescued him, and by the time we got him below, undressed, and into his bunk, we were wrecks ourselves. But Axel and I wanted to see more of shore, and away we went, leaving Victor snoring. It was curious, the judgment passed on Victor by his shipmates, drinkers themselves. They shook their heads disapprovingly and muttered: "A man like that oughtn't to drink." Now Victor was the smartest sailor and best-tempered shipmate in the forecastle. He was an all-round splendid type of seaman; his mates recognised his worth, and respected him and liked him. Yet John Barleycorn metamorphosed him into a violent lunatic. And that was the very point these drinkers made. They knew that drinkand drink with a sailor is always excessivemade them mad, but only mildly mad. Violent madness was objectionable because it spoiled the fun of others and often culminated in tragedy. From their standpoint, mild madness was all right. But from the standpoint of the whole human race, is not all madness objectionable? And is there a greater maker of madness of all sorts than John Barleycorn? | Мы вытащили своего свихнувшегося компаньона, отвели в кубрик и, лишь раздев и уложив его на койку, почувствовали, что сами еле держимся на ногах. Но все же мне и Акселю казалось, что мы еще мало повидали, и мы снова отправились на берег, оставив Виктора храпеть на койке. Интересно, что говорили о Викторе другие матросы - сами не дураки выпить: "Да разве же можно такому человеку пить!" При этом они неодобрительно качали головами. Виктор был очень толковым матросом, и все на баке считали его прекрасным товарищем. Образцовый моряк во всех отношениях, он пользовался общей любовью и уважением. А вот Джон - Ячменное Зерно превращал его в одержимого. Это-то и встревожило остальных корабельных пьяниц. Они знали, что если хватить лишнего (а какой матрос не грешен в этом?), то можно свихнуться, но, разумеется, только чуть-чуть. Буйство не входило в программу. Оно портило удовольствие окружающим и подчас кончалось трагедией. Но легонько свихнуться - это казалось в порядке вещей! А я скажу: неверно! Разве может человечество мириться с безумием, как бы оно ни проявлялось? И кто еще способен так доводить людей до безумия, как Джон - Ячменное Зерно! Но вернусь к моему рассказу. Побродив по городу, мы с Акселем попали в японский кабачок и, спокойно усевшись за столиком, принялись сравнивать, у кого из нас больше синяков. |
| But to return. Ashore, snugly ensconced in a Japanese house of entertainment, Axel and I compared bruises, and over a comfortable drink talked of the afternoon's happenings. We liked the quietness of that drink and took another. A shipmate dropped in, several shipmates dropped in, and we had more quiet drinks. Finally, just as we had engaged a Japanese orchestra, and as the first strains of the samisens and taikos were rising, through the paper-walls came a wild howl from the street. We recognised it. Still howling, disdaining doorways, with blood-shot eyes and wildly waving muscular arms, Victor burst upon us through the fragile walls. The old amuck rage was on him, and he wanted blood, anybody's blood. The orchestra fled; so did we. We went through doorways, and we went through paper-wallsanything to get away. | Все было тихо и мирно, мы заказали какой-то напиток и не спеша потягивали его, вспоминая события дня. Мы были так рады посидеть в тишине, что решили выпить по второй порции. Спустя какое-то время туда заглянул один матрос с нашей шхуны, потом еще несколько, и мы степенно выпили всей компанией. После этою мы потребовали музыку, но тут, заглушая японские самисены и тайко, с улицы послышался отчаянный крик. Мы сразу догадались, кто это. С глазами налитыми кровью, дико размахивая могучими лапищами и бешено рыча, забыв про существование дверей и прорвав бумажные стены домика, в помещение ворвался Виктор. Его душила звериная ярость, он жаждал крови - безразлично чьей. Музыканты пустились наутек, мы тоже, кто через двери, кто сквозь стены, с одним лишь желанием - спастись. |
| And after the place was half wrecked, and we had agreed to pay the damage, leaving Victor partly subdued and showing symptoms of lapsing into a comatose state, Axel and I wandered away in quest of a quieter drinking-place. The main street was a madness. Hundreds of sailors rollicked up and down. Because the chief of police with his small force was helpless, the governor of the colony had issued orders to the captains to have all their men on board by sunset. | Когда Виктор поутих и стал впадать в беспамятство, мы поладили с хозяином кабачка, уплатив ему за причиненные нашим товарищем разрушения, и отправились вдвоем с Акселем искать для выпивки местечко поспокойнее. На главной улице не прекращалось буйное веселье. Сотни матросов плясали и веселились напропалую. Понимая бессилие начальника полиции, который не мог образумить гостей с небольшим штатом блюстителей порядка, губернатор колонии издал приказ всем капитанам собрать людей по судам до захода солнца. |
| What! To be treated in such fashion! As the news spread among the schooners, they were emptied. Everybody came ashore. Men who had had no intention of coming ashore climbed into the boats. The unfortunate governor's ukase had precipitated a general debauch for all hands. It was hours after sunset, and the men wanted to see anybody try to put them on board. They went around inviting the authorities to try to put them on board. In front of the governor's house they were gathered thickest, bawling sea-songs, circulating square faces, and dancing uproarious Virginia reels and old-country dances. The police, including the reserves, stood in little forlorn groups, waiting for the command the governor was too wise to issue. And I thought this saturnalia was great. It was like the old days of the Spanish Main come back. It was license; it was adventure. And I was part of it, a chesty sea-rover along with all these other chesty sea-rovers among the paper houses of Japan . | Что-о? Такое обращение! Едва эта новость облетела шхуны, всех, словно ветром, сдуло на берег. Даже те, кто и не собирался в город, стали прыгать в шлюпки. Злополучное распоряжение губернатора послужило поводом для всеобщего дебоша. Солнце уже давно скрылось, но все были полны задора: пусть попробуют выдворить нас отсюда! Больше всего народу собралось перед домом губернатора; толпа горланила матросские песни, с гиканьем и топотом отплясывала виргинскую кадриль и другие народные танцы, плоские бутылки с "Якорем" ходили по рукам. Полиция, хоть и усиленная резервами, была бессильна что-либо предпринять, и полицейские, сбившись в кучки, тоскливо ждали дальнейших распоряжений губернатора. Но тот, конечно, мудро воздерживался. А мне вся эта вакханалия ужасно нравилась. Для меня словно возродились времена испанского владычества. Я видел лишь смелость и дерзание: вот как действуем мы, неустрашимые мореплаватели, среди японских бумажных домиков! |
| The governor never issued the order to clear the streets, and Axel and I wandered on from drink to drink. After a time, in some of the antics, getting hazy myself, I lost him. I drifted along, making new acquaintances, downing more drinks, getting hazier and hazier. I remember, somewhere, sitting in a circle with Japanese fishermen, Kanaka boat-steerers from our own vessels, and a young Danish sailor fresh from cowboying in the Argentine and with a penchant for native customs and ceremonials. And with due and proper and most intricate Japanese ceremonial we of the circle drank saki, pale, mild, and lukewarm, from tiny porcelain bowls. | Губернатор так и не издал приказа очистить город, и мы с Акселем долго еще кочевали из одного кабачка в другой. Потом, уже порядком осоловев, я выкинул какой-то номер, в результате которого мы с ним потеряли друг друга. Оставшись один, я продолжал заводить новые знакомства, пил и все пуще пьянел. Помню, в каком-то месте я подсел к компании японских Рыбаков, рулевых-гавайцев из нашей флотилии и молодого матроса-датчанина, недавно покинувшего Аргентину, где он подвизался в качестве ковбоя. Этот датчанин очень интересовался национальными обычаями и церемониями. Поэтому мы пили с полным соблюдением японского этикета сакэ - бесцветный тепленький и слабый напиток, который подавался в миниатюрных фарфоровых чашечках. |
| And, later, I remember the runaway apprenticesboys of eighteen and twenty, of middle class English families, who had jumped their ships and apprenticeships in various ports of the world and drifted into the forecastles of the sealing schooners. They were healthy, smooth-skinned, clear-eyed, and they were youngyouths like me, learning the way of their feet in the world of men. And they WERE men. No mild saki for them, but square faces illicitly refilled with corrosive fire that flamed through their veins and burst into conflagrations in their heads. I remember a melting song they sang, the refrain of which was: "'Tis but a little golden ring, I give it to thee with pride, Wear it for your mother's sake | Еще мне запомнилась встреча с двумя парнями лет восемнадцати - двадцати из английских семейств средней руки. Беглые юнги, сбежавшие с кораблей, где они проходили учение, они в конце концов угодили на промысловые шхуны матросами. Это были здоровые, румяные, ясноглазые ребята, почти мои ровесники, приучавшиеся, как и я, к жизни среди мужчин. Впрочем, их уже можно было считать мужчинами. Пить слабенькое сакэ они не желали. Они требовали отравы похлестче, чем в бутылках из-под "Якоря", - отравы, которая жидким пламенем растекалась по жилам и воспламеняла мозг. Помню, эти ребята пели чувствительный романс с таким припевом: |
| When you are on the tide." | Ты моя гордость, сынок, Вот тебе мой перстенек Если нагрянет беда, Он защитит всегда |
| They wept over it as they sang it, the graceless young scamps who had all broken their mothers' prides, and I sang with them, and wept with them, and luxuriated in the pathos and the tragedy of it, and struggled to make glimmering inebriated generalisations on life and romance. And one last picture I have, standing out very clear and bright in the midst of vagueness before and blackness afterward. Wethe apprentices and Iare swaying and clinging to one another under the stars. We are singing a rollicking sea song, all save one who sits on the ground and weeps; and we are marking the rhythm with waving square faces. From up and down the street come far choruses of sea-voices similarly singing, and life is great, and beautiful and romantic, and magnificently mad. | Песня тонула в пьяных слезах - для матери такой сын не гордость, а позор! И я пел и плакал вместе с ними, наслаждаясь трагедией их возвышенных чувств и стараясь делать в пьяном мозгу какие-то заключения о том, что такое жизнь и что такое романтика. И еще одна, последняя картинка, врезавшаяся мне в память (все остальное заволокло туманом времени): я и мои юнги стоим в обнимку, раскачиваясь из стороны в сторону, - над нами небо, усеянное звездами. Все поют развеселую матросскую песню, кроме одного матроса, который сидит на земле и рыдает; все отбивают такт и машут плоскими бутылками. Со всех сторон доносятся хриплые голоса, поющие такие же песни; и жизнь прекрасна, великолепна, романтична и полна головокружительного безумия. |
| And next, after the blackness, I open my eyes in the early dawn to see a Japanese woman, solicitously anxious, bending over me. She is the port pilot's wife and I am lying in her doorway. I am chilled and shivering, sick with the after-sickness of debauch. And I feel lightly clad. Those rascals of runaway apprentices! They have acquired the habit of running away. They have run away with my possessions. My watch is gone. My few dollars are gone. My coat is gone. So is my belt. And yes, my shoes. | Далее тьма, но вот я открываю глаза и в брезжущем свете дня вижу японку, заботливо склонившуюся надо мной. Это жена здешнего портового лоцмана - я лежу у двери ее дома. Мне холодно, я дрожу и чувствую себя прескверно после вчерашнего кутежа. Почему я так легко одет? Ох эти проклятые юнги! Сбежали и на этот раз! И мое добро прихватили! Пропали мои часы. Пропали деньги - ведь у меня оставалось несколько долларов. И куртки нет, и пояса. Даже башмаки утащили! Вот так прошли все десять дней на Бонинских островах. |
| And the foregoing is a sample of the ten days I spent in the Bonin Islands . Victor got over his lunacy, rejoined Axel and me, and after that we caroused somewhat more discreetly. And we never climbed that lava path among the flowers. The town and the square faces were all we saw. | Я описал лишь один. Виктор пришел в себя после своего припадка и присоединился к нам, и мы снова продолжали попойки втроем, правда, теперь уже с некоторой осторожностью. Что касается тропинки среди цветов, - увы, мы так туда и не попали, не повидали горных красот. Зато мы вдоволь насмотрелись на городок и на бутылки из-под "Якоря". |
| One who has been burned by fire must preach about the fire. I might have seen and healthily enjoyed a whole lot more of the Bonin Islands , if I had done what I ought to have done. But, as I see it, it is not a matter of what one ought to do, or ought not to do. It is what one DOES do. That is the everlasting, irrefragable fact. I did just what I did. I did what all those men did in the Bonin Islands . I did what millions of men over the world were doing at that particular point in time. I did it because the way led to it, because I was only a human boy, a creature of my environment, and neither an anaemic nor a god. I was just human, and I was taking the path in the world that men tookmen whom I admired, if you please; full-blooded men, lusty, breedy, chesty men, free spirits and anything but niggards in the way they foamed life away. | Тот, кто обжегся, должен предупреждать других об опасности. Я мог бы куда больше повидать, мог бы получить настоящее удовольствие от пребывания на Бонинских островах, если бы вел себя как следует. Впрочем, рассуждать о том, как следует себя вести, а как не следует, довольно бессмысленное занятие. Важно одно как ты себя ведешь фактически. Люди судят лищь по точным и неоспоримым фактам. Об этом-то я и рассказал. Я себя вел так же, как остальные моряки, попавшие на Бонинские острова, и как миллионы других мужчин, в какой бы части света они не находились в тот момент. Все толкало меня на этот путь: ведь я был мальчишка, правда, не трус, но и не Бог - в общем, обыкновенное существо, стремившееся подражать старшим, которые, если вам угодно, весьма ему импонировали - своей силой, здоровьем, гордостью, свободолюбием. А кроме всего прочего - щедростью: |
| And the way was open. It was like an uncovered well in a yard where children play. It is small use to tell the brave little boys toddling their way along into knowledge of life that they mustn't play near the uncovered well. They'll play near it. Any parent knows that. And we know that a certain percentage of them, the livest and most daring, will fall into the well. The thing to dowe all know itis to cover up the well. The case is the same with John Barleycorn. All the no-saying and no-preaching in the world will fail to keep men, and youths growing into manhood, away from John Barleycorn when John Barleycorn is everywhere accessible, and where John Barleycorn is everywhere the connotation of manliness, and daring, and great-spiritedness. | они не дорожили и собственной жизнью! На этом пути не стояло никаких препятствий. Он напоминал открытый колодец во дворе, где играют дети. Отважным малышам, которые еще и ходят-то еле-еле, но уже полны любопытства к жизни, бесполезно говорить. "Не подходи, опасно!" Все равно подойдут. Родители это знают. И знают, что кое-кто из детей, наиболее любознательных и смелых, непременно свалится в колодец. Есть только один верный способ уберечь их - закрыть колодец. Так и с Ячменным Зерном. Никакие слова и поучения не удержат зрелых мужчин и подрастающую молодежь от пьянства, если алкоголь будет неизменно доступен и его употребление будет символизировать отвагу, мужество и величие духа. |
| The only rational thing for the twentieth-century folk to do is to cover up the well; to make the twentieth century in truth the twentieth century, and to relegate to the nineteenth century and all the preceding centuries the things of those centuries, the witch-burnings, the intolerances, the fetiches, and, not least among such barbarisms. John Barleycorn. | Единственная мера для народор двадцатого века - это за крыть колодец. Двадцатый век должен стать двадцатым веком по существу, а не пережитком древних веков. Всякие приметы варварства: сжигание ведьм, религиозная нетерпимость, фетишизм и тому подобное, должны быть изгнаны из нашей жизни, и среди них, далеко не последним, Джон - Ячменное Зерно, |
| CHAPTER XVII | ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ |
| North we raced from the Bonin Islands to pick up the seal-herd, and north we hunted it for a hundred days into frosty, mitten weather and into and through vast fogs which hid the sun from us for a week at a time. It was wild and heavy work, without a drink or thought of drink. Then we sailed south to Yokohama , with a big catch of skins in our salt and a heavy pay-day coming. | От Бонинских островов мы устремились на север и, наткнувшись на стадо котиков, преследовали его в северном направлении. Мы охотились свыше трех месяцев, невзирая на трескучий мороз и сплошной туман, нередко прятавший солнце на целую неделю. Это была грубая, тяжелая работа, во время которой никто не пил и даже не помышлял о виски. Потом мы взяли курс на юг, на Иокогаму; мы везли большую партию котиковых шкурок и предвкушали хороший заработок. |
| I was eager to be ashore and see Japan , but the first day was devoted to ship's work, and not until evening did we sailors land. And here, by the very system of things, by the way life was organised and men transacted affairs, John Barleycorn reached out and tucked my arm in his. The captain had given money for us to the hunters, and the hunters were waiting in a certain Japanese public house for us to come and get it. We rode to the place in rickshaws. Our own crowd had taken possession of it. Drink was flowing. Everybody had money, and everybody was treating. After the hundred days of hard toil and absolute abstinence, in the pink of physical condition, bulging with health, over-spilling with spirits that had long been pent by discipline and circumstance, of course we would have a drink or two. And after that we would see the town. | Мне очень хотелось сойти на берег повидать Японию, но когда мы бросили якорь, нас заставили целый день чистить шхуну и отпустили на берег только вечером. И здесь все пошло по-заведенному, ибо так уж принято среди мужчин: Джон - Ячменное Зерно подхватил меня и увлек за собой. Капитан дал нашу долю денег охотникам, и нам велели ехать за ними в один японский кабачок, где нас будут ждать. Мы отправились туда на рикшах. В кабачке распоряжались наши ребята. Виски лилось рекой. Все вдруг разбогатели, и все угощали друг друга. Кончились сто дней напряженной работы - прощай, вынужденная трезвость, прощай, дисциплина! Мы были здоровые, жизнерадостные люди и, конечно, стремились сперва выпить. А потом, говорили мы, пойдем осматривать город. |
| It was the old story. There were so many drinks to be drunk, and as the warm magic poured through our veins and mellowed our voices and affections we knew it was no time to make invidious distinctionsto drink with this shipmate and to decline to drink with that shipmate. We were all shipmates who had been through stress and storm together, who had pulled and hauled on the same sheets and tackles, relieved one another's wheels, laid out side by side on the same jib-boom when she was plunging into it and looked to see who was missing when she cleared and lifted. So we drank with all, and all treated, and our voices rose, and we remembered a myriad kindly acts of comradeship, and forgot our fights and wordy squabbles, and knew one another for the best fellows in the world. | Ну, и повторилась старая история. Тосты следовали за тостами, волшебное тепло разливалось по жилам, голоса становились мягче, души тоже - не дай Бог кого-нибудь обидеть: как это с одним ты пьешь, а с другим не желаешь? Мы все товарищи, все вместе штормовали, вместе выбирали и травили снасти, сменяли друг друга у штурвала, вместе работали на кливере и каждый раз, после того как нос шхуны вырывался из-под волны, бросались смотреть, не смыло ли за борт кого-нибудь из нашей братии. Поэтому все пили и все угощали, голоса становились громче, пошли бесконечные воспоминания о великодушных товарищеских поступках; драки и ссоры были забыты, и каждый искренне верил, что те, с кем он пьет, - лучшие люди на свете. |
| Well, the night was young when we arrived in that public house, and for all of that first night that public house was what I saw of Japana drinking-place which was very like a drinking-place at home or anywhere else over the world. | Мы попали в этот кабачок в начале вечера, и до самого утра никакой Японии я не повидал, кроме этого кабачка - обыкновенного питейного заведения, каких и у нас, да и в каждой стране хоть отбавляй. |
random book preview
(London Jack, "John Barleycorn")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |