|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| “Right,” the assistant said. Still, there was a wedding. It was evening, the party in full swing, when an innkeeper from the nearby village came running down the drive in desperation. It’s a strange scene to picture: doctors and their wives dancing to the alcohol-impaired efforts of the village trumpet players; interns and laboratory assistants drunkenly lip-locked in the woods behind the house; inebriated dermatologists hanging over the porch rails; the University’s entire medical department swarming our old lake house and garden; and my grandfather, a frowning and irritated sentry, extracting the chief of rheumatology from where he had fallen into the rosebushes. The innkeeper coming up the road, waving his arms, saying, we need the doctor, where is the doctor?—in God’s name, give us the doctor, the man is dying! My grandfather, miraculously the only sober doctor on hand, shrugging into his coat and heading into the village to veto the stupefied local herbalist, who, as the only qualified person in town, had misdiagnosed the condition as food poisoning, and administered raw mint as a remedy. | Свадьбу действительно праздновали там. К вечеру веселье было в самом разгаре, и тут вдруг к деду прибежал хозяин гостиницы из соседней деревни и в полном отчаянии стал просить помочь ему. Его глазам, должно быть, предстала довольно странная картина. Врачи и их жены танцуют под несколько замедленную, что явно связано с воздействием алкоголя, мелодию в исполнении деревенского духового оркестра. Интерны и лаборанты, вконец упившись, притихли где-то в леске за домом. Совершенно пьяные дерматологи буквально повисли на перилах крыльца, а мой дед, хмурый часовой, вынужденный оставаться на посту, извлекает из зарослей роз упавшего туда декана кафедры ревматологии. В общем, в нашем старом доме на берегу озера собрались в тот день чуть ли не все преподаватели медицинского факультета, когда туда влетел хозяин гостиницы и, размахивая руками, заверещал, мол, срочно нужен врач. Где врач? Ради бога, покажите мне врача, там человек умирает! Мой дед, каким-то чудом оставшийся относительно трезвым, пожал плечами, надел белый халат и двинул в деревню. Там он моментально наложил полный запрет на действия изумленного местного травника, который, считая себя единственным в селении квалифицированным лекарем, уже успел поставить неверный диагноз: сказал, что это обычное пищевое отравление, и велел поить больного отваром мяты. |
| The patient, of course, was the Marshall himself. He had been taken ill en route to a conference in Vrgovac after overindulging in date shells and garlic broth. Caught without his personal physician, he had been rushed to the nearest medical facility—a two-room shack—with an entourage of thirty men, all armed to the teeth. The innkeeper was terrified: the date shells had been prepared at his establishment. By the time my grandfather reached the clinic, the patient was halfway to looking like a corpse already, and my grandfather knew instinctively that neither food poisoning, nor any of its cognates, was the issue. | Заболевший человек как раз и оказался самим маршалом. Ему стало плохо, когда он ехал на совещание во Врговац. Накануне он явно злоупотребил мидиями с чесночным соусом, а поскольку личного врача при нем не было, он кинулся в ближайшее медицинское учреждение — домишко в две каморки — в сопровождении тридцати человек, вооруженных до зубов. Хозяин гостиницы пребывал в полном ужасе: ведь мидии были приготовлены в его ресторане. К тому времени, как мой дед добрался до медпункта, пациент уже больше напоминал покойника, так что вряд ли простое пищевое отравление могло иметь подобные последствия. |
| My grandfather took one look at the patient—whose green face was ostensibly unrecognizable. “You stupid son of a bitch,” he said to no one in particular (though everyone present was said to have immediately wet his pants). “Why didn’t you just shoot him in the head, you would have freed up the bed faster.” Fifteen minutes later, the patient was lying half-conscious on an operating table, his midsection unzipped, while my grandfather pulled feet and feet of infected intestine out of the Marshall’s body in great red loops over his shoulder, and several bystanders—the innkeeper, assorted security personnel, probably a nurse or two, all terrified into competency by my grandfather’s rage—stood in an assembly line of blood-spattered coats and goggles, patting away at the man’s entrails, trying to clean off the appendix pus. | Дед едва взглянул на пациента, позеленевшее лицо которого стало уже совершенно неузнаваемым, и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь, хотя все присутствующие, как рассказывают, тут же описались со страху: «Ах ты, дубина стоеросовая! Лучше бы ты просто выстрелил ему в голову — еще быстрее койку в своей вонючей лечебнице освободил бы». В общем, через пятнадцать минут пациент в полубессознательном состоянии уже лежал на операционном столе со вскрытой подвздошной областью, а мой дед вытаскивал фут за футом его воспаленные кишки и большими красными петлями навешивал их себе на плечо, а также на плечи тех, кто стоял рядом, — хозяина гостиницы, особо приближенных людей из охраны и, возможно, одной или двух медсестер, которые от страха перед моим разгневанным дедом даже вспомнили кое-какие профессиональные навыки. Все эти люди стояли, торжественно выстроившись в ряд в перепачканных кровью халатах и мундирах, в забрызганных темных очках, и старались осторожно отпихнуть от своей физиономии внутренности маршала, которые дед пытался очистить от гноя, хлынувшего из лопнувшего аппендикса. |
| I remember the assistant looking at me expectantly when he finished the story, waiting for me to return the favor, to tell him something about my grandfather that could surpass what he had just told me. | Я помню, с каким жгучим любопытством и ожиданием тот аспирант смотрел на меня, когда закончил свой рассказ. Он, видимо, рассчитывал, что я незамедлительно отплачу ему за доставленное удовольствие и расскажу о своем дедушке нечто такое, что способно превзойти даже столь замечательную историю о маршале. |
| After the University’s admission lists were posted, and Zra and I had confirmed, several times over, that we had both made the stipended top 500 cutoff, my grandfather asked me why I had decided to become a doctor. He had already bragged about it at the doctors’ luncheon, told a number of his patients about it, and I didn’t know what he wanted me to say, so I said, “Because it’s the right thing to do.” | Когда в университете вывесили списки поступивших, мы с Зорой несколько раз проверили их и убедились, что нам обеим назначена максимально возможная стипендия в 500 динаров. Только после этого мой дед спросил, почему я решила стать врачом. Он, впрочем, уже похвастался моими успехами за докторским обедом, да и кое-кому из своих пациентов тоже рассказал о моем поступлении в университет. Мне было не совсем понятно, что именно дед хочет узнать, задавая подобный вопрос, поэтому я ответила так: «Потому что этим стоит заниматься». |
| This was true—I had been inspired largely by guilt that was manifesting itself among members of my generation as a desire to help the people we kept hearing about on the news, people whose suffering we had used to explain our struggles, frame our debates, and justify our small rebellions. | Я действительно так думала. На медицинский факультет меня в значительной степени побудило поступить чувство вины, проявившееся у многих представителей моего поколения в виде страстного желания помочь тем людям, о которых рассказывали в новостях, несчастным, чьими страданиями прикрывались, чтобы оправдать эту бессмысленную войну, к которой в итоге привели политические разногласия и мелкие бунты, связанные с ними. |
| For years, we had fought to show nonchalance in the face of war, and now that it was suddenly over, over without having touched us in the City, indignation was surfacing. Everything was a cause, a dignified labor. We fought through biology and organic chemistry and clinical pathology; fought to adopt the University’s rituals, from the pre-exam binges to the gypsy woman who took advantage of superstitious exam-takers in the courtyard, threatening them with bad luck if they didn’t give her money. We fought, above all, to show that we deserved to be there, to defeat emerging newspaper projections that declared the City’s postwar generation destined for failure. We were seventeen, furious at everything because we didn’t know what else to do with the fact that the war was over. Years of fighting, and, before that, a lifetime on the cusp of it. Conflict we didn’t necessarily understand—conflict we had raged over, regurgitated opinions on, seized as the reason for why we couldn’t go anywhere, do anything, be anyone—had been at the center of everything. It had forced us to make choices based on circumstances that were now no longer a part of our daily lives, and we kept it close, a heavy birthright for which we were only too eager to pay. | Много лет мы вели войну, демонстрируя при этом по отношению к ней полную беспечность, если не безразличие, и вот теперь она не желала заканчиваться, все продолжалась и продолжалась, практически не затрагивая столичной жизни, так что возмущение войной у тамошней молодежи носило весьма умозрительный характер. Впрочем, став студентами, мы считали поставленную перед собой цель вполне достойной. Мы боролись с войной посредством изучения биологии, органической химии и клинической патологии, сражались за то, чтобы приобщиться к старинным университетским ритуалам: от предэкзаменационных попоек до гадания у цыганок, которые, пользуясь суеверностью студентов, вовсю пугали их «неудами», если они не позолотят ручку. Но особо яростно мы воевали с газетчиками, утверждавшими, что послевоенное поколение столичной молодежи — это поколение потерянное. Нам было по семнадцать лет, и подобные разговоры нас безумно злили, потому что мы еще и сами не знали, как нам быть с тем фактом, что война уже закончена. Долгие годы шли сражения, до этого несколько лет жизнь держалась на пороге войны. Этот затяжной конфликт был центром нашего существования. Его смысл нам так толком и не стал ясен. Он постоянно будил в обществе злобу, заставлял вскипать различные мнения и воспринимался как основная причина того, почему мы не можем никуда поехать, не способны практически ничего сделать по собственному усмотрению, не станем теми, кем хотели бы. Именно война заставила нас сделать такой выбор. Он был основан на тогдашних обстоятельствах, которые теперь перестали быть частью нашей повседневной жизни. Мы держали в секрете причину этого выбора, готовые платить любую цену за тяжкое право подобного первородства. |
| For a while, I thought I wanted to help women—rape victims, women who were giving birth in basements while their husbands were walking through minefields, women who had been beaten, disfigured, maimed in the war, usually by men from their own side. It was impossible to accept, however, that those particular women would no longer need my help by the time I was qualified to give it. At seventeen, things like that make you self-righteous. You don’t know anything about the aftershocks of war. Slightly younger, we had been unable to ration our enthusiasm for living under the yoke of war; now, we couldn’t regulate our inability to part with it. Major decisions trended toward the assumption that the war and its immediate effects would always be around. Aspiring to orthopedic surgery was considered under-achieving—you wanted, instead, to be an orthopedic surgeon specializing in amputation recovery. Plastic surgery was unthinkable—unless you wanted to deal with facial reconstruction. | Некоторое время мне казалось, что я хочу помогать женщинам, ставшим жертвами насилия, или тем несчастным, которые рожали в подвалах, пока их мужья шли по минным полям, беднягам, жестоко избитым, изуродованным, обезображенным во время войны, причем обычно именно мужчинами «с их же стороны», то есть теми, которые вроде бы должны были их защищать. Принять подобное положение вещей было совершенно невозможно, но я понимала: эти женщины уже не будут нуждаться в моей помощи, когда я наконец-то обрету должную квалификацию и смогу им эту помощь оказать. В семнадцать лет подобные вещи делают тебя излишне самоуверенным. Ты еще и понятия не имеешь о послешоковом состоянии, которое обрушивается на людей после войны. Будучи подростками, мы никак не могли соотнести жизнелюбие и энтузиазм, свойственные нашему возрасту, с жизнью под тяжким бременем войны. Теперь же, став немного старше, мы никак не могли расстаться с этим ярмом. Основные наши решения все-таки всегда были связаны с тем допущением, что война и ее непосредственные последствия так или иначе постоянно будут окружать нас. Специализация в области ортопедической хирургии была сочтена нами неподходящей. Нам хотелось поскорее достичь поставленной цели, а для этого нужно было незамедлительно стать хирургом-ортопедом, причем специализирующимся на выхаживании больных после ампутации. Специализация же в области пластической хирургии казалась нам вообще немыслимой — если, конечно, не заниматься исключительно восстановлением лицевых структур после ранений. |
| One late afternoon, a week before midsemester exams, my grandfather asked me if I had given any thought to my own specialization, as if it were just around the corner. I had an answer for him: “Pediatric surgery.” | Однажды вечером, где-то за неделю до очередной экзаменационной сессии, дед спросил, не задумывалась ли я уже о специализации, словно этот выбор мне предстояло сделать уже завтра. Впрочем, ответ у меня был готов: «Педиатрическая хирургия». |
| I was sitting cross-legged at the dining room table, my secondhand cellular biology textbook lying on a kitchen towel to spare our white lace tablecloth. My grandfather was eating sunflower seeds directly from the small tin tray he usually toasted them on. Like all of his rituals, this was a process. He would remove the tray from the toaster oven and set it down on two cork coasters, and lay out a napkin for the disposal of shells. He would sift through the seeds before he started eating them; no one, not even my grandma, knew why he did this, what he was looking for. While he was sifting, he would wrinkle his nose to raise his glasses, which were enormous and square, to a position through which he could comfortably focus. It gave him the appearance of a diamond expert, and also made him look slightly suspicious. | Я сидела, скрестив ноги по-турецки, за столом, подложив кухонное полотенце под купленный у букинистов, а потому грязноватый учебник по биологии клетки, чтобы не испачкать бабушкину белоснежную кружевную скатерть. Дед ел семечки прямо с небольшой алюминиевой сковородки, на которой их и жарил. Как и все прочие его ритуалы, этот тоже всегда соблюдался неизменно. Дед доставал сковородку с семечками из духовки, ставил ее на две пробковые подставки, а вниз подкладывал салфетку для лузги. Потом долго ворошил семечки на сковороде, прежде чем начать их грызть, и никто, даже моя бабушка, не знал, что он там пытается найти. Роясь в семечках, он морщил нос, поправляя сползшие очки, огромные, квадратные, чтобы видеть получше, и все это придавало ему несколько подозрительный вид оценщика в ювелирной лавке, перебирающего драгоценные камни. |
| “You’ll be leaving God out of it, then,” he said. | — Значит, Бог для тебя останется вообще за пределами твоих занятий? — спросил он. |
| “What does that mean?” I said. I couldn’t remember when he had last mentioned God. | — Ты это о чем? — удивилась я. Я уже и вспомнить не могла, когда мой дед в последний раз упоминал о Боге. |
| But he was back to the business of sifting through the seeds. Every so often, he would pick one out and chew on it, mostly with his front teeth; he would invariably end up eating them all, rendering the sifting exercise pointless. It took him a long time to ask, “Been around children much?” | Но он не ответил, вернулся к своему прежнему занятию — ворошению семечек. Время от времени он выбирал одно семечко и разгрызал его передними зубами, но в итоге почти всегда съедал их все, и таким образом странные поиски чего-то среди семян лишались всякого смысла. Дед грыз семечки, потом, после долгого молчания, спросил: — А тебе с детьми много возиться доводилось? |
| He wasn’t looking at me, so he didn’t see me shrug. After a while, I shrugged again, tapped my book with a pencil. Eventually, I asked: “Why?” | При этом на меня он не смотрел и не видел, что я недоуменно пожала плечами, помолчала, потом снова пожала плечами, закрыла книжку, заложив нужную страницу карандашом, и тоже спросила: |
| He sat up, pushed his chair away from the table and rubbed his knees. “When men die, they die in fear,” he said. “They take everything they need from you, and as a doctor it is your job to give it, to comfort them, to hold their hand. But children die how they have been living—in hope. They don’t know what’s happening, so they expect nothing, they don’t ask you to hold their hand—but you end up needing them to hold yours. With children, you’re on your own. Do you understand?” | — А что? Дед выпрямился, немного отодвинул стул, потер колени и сказал: — Когда умирают взрослые люди, им страшно. Они невольно вытянут из тебя все, в чем у них есть потребность, и твоя задача как доктора — дать им это, утешить их, взять за руку. Но дети умирают так же, как жили, — с надеждой. Они не понимают, что с ними происходит, а потому ничего и не ожидают, не просят взять их за руку — в итоге это оказывается куда нужнее тебе самому. С детьми ты действуешь совершенно самостоятельно, никто тебе ничего не подсказывает и ни о чем не просит. Ты меня понимаешь? |
| Of everything we fought for that year, we fought hardest for notoriety, for the specific word-of-mouth reputation needed to earn respect, recognition, and above all the favor of an obese technical assistant named Mia the Cleaver, the man who prepared cadavers, and who, like an unmet husband or your passport representative at City Hall, was a figure we were expected to factor into our plans long before we ever actually laid eyes on him. | В тот год мы главным образом боролись за то, чтобы обрести на факультете известность, чем-либо прославиться. Нам объяснили, что это совершенно необходимо для того, чтобы завоевать уважение и, главное, расположение тучного лаборанта нашей анатомички по прозвищу Мика Тесак, который обычно готовил трупы для практических занятий. Он словно был нашим будущим, еще пока не встреченным, супругом или сотрудником паспортного стола в городской ратуше. Мы непременно должны были заранее учитывать в своих планах этого человека, причем задолго до реального знакомства с ним. |
| It was a daunting but critical endeavor. Mia’s attention had to be attracted well in advance. His gruff admiration was the prize for having attached some impressive anecdote, some reputable deed, to your name. Earning this attention before second-year anatomy was crucial. The point was to elicit some spark of awareness in his tar-clotted voice during the first roll call in the laboratory basement, so that when he read your name, he would raise an eyebrow at you and say, Bogdanovic—aren’t you the one who smoked pot in your room during the Kobilac retreat, and then put a towel on your head when the firemen came, and tried to say the vapor from your shower had set off the alarm? You would nod, and, by the grace of God, Mia the Cleaver would smile, and then you were ensured a corpse every week, even in weeks of shortage, which were coming now that the war was over. | Это было настоящее испытание, страшноватое, но, увы, имевшее решающее значение. Внимание Тесака следовало привлечь к себе заранее. Грубоватое расположение Мики к тому или иному студенту могло стать платой за удачный анекдот, рассказанный к месту, или же за какой-нибудь достойный, с его точки зрения, поступок. Завоевать симпатию Тесака, прежде чем на втором курсе начнутся занятия практической анатомией, было жизненно важно. Крайне желательно, чтобы в его голосе, который звучал так, словно горло у Тесака было залеплено дегтем, мелькнула некая искра узнавания, когда во время первой переклички в подвале анатомички он увидит в списке вашу фамилию, поднимет бровь, посмотрит на вас и спросит: «Богданович… это не вы дымили как паровоз у себя в комнате во время сигнала к отбою, а потом, когда явились пожарные, обвязали себе голову полотенцем и пытались убедить их, что принимали душ и от пара случайно включился сигнал тревоги?» Вы кивнете, тогда Мика Тесак, возможно, милостиво улыбнется, и вам наверняка будет обеспечен труп каждую неделю, даже если на всех их не хватит, что теперь, после окончания войны, случалось довольно-таки часто. |
| Without a weekly cadaver, a corpse to practice on, you were predictably fucked for the remainder of your career in medical school. It was a special privilege to be in those well-scrubbed rooms with the prepared cadavers that looked like damp schnitzel. You wanted to get a head start on your colleagues by entering that mental space where you were used to a dead body, where you could look at a corpse without cringing or throwing up or collapsing. In order to succeed, you needed to move beyond the notion of respect for an autopsy victim, to resist the urge to pass out if the assistant referred to the corpse by its living name. You had to be the kind of person who could rise above the coping mechanism of painting the corpse’s eyelashes with green mascara. For this, you needed a weekly corpse. You needed Mia the Cleaver’s acknowledgment. You needed it so you could take that first step toward nonchalance in the face of death. | Можно легко догадаться, что без еженедельного кадавра, то есть тела, на котором можно практиковаться, вы тут же оказывались в глубокой заднице, причем до конца обучения на медицинском факультете. Кадавр каждую неделю — это особая привилегия, как и полноценная работа в анатомичке, тщательно выдраенном помещении с отлично подготовленными трупами, похожими на мокрый шницель. Если вы хотели оказаться на шаг впереди своих сокурсников, вам следовало проникнуть в это ментальное пространство и освоить его. Вы должны были настолько привыкнуть к виду мертвого тела, чтобы смотреть на вскрытый труп, не морщась, не вздрагивая, не испытывая тошноты и не падая в обморок. Чтобы добиться успеха, вам необходимо было отринуть все путы представлений, связанных с уважением к покойнику, ибо ему предстояло стать жертвой ваших неумелых хирургических экспериментов. Вы ни в коем случае не должны были падать в обморок, если лаборант обратится к трупу по имени, как к живому. Вам надо обрести способность стать выше весьма распространенных среди студентов-медиков развлечений в виде подкрашивания ресниц покойника зеленой тушью. Для всего этого вам каждую неделю нужен труп и, разумеется, расположение Мики Тесака. Только так вы могли сделать свой первый шаг к поистине бесстрастному восприятию смерти, даже когда лицом к лицу сталкивались с нею. |
| “What the hell do you have to be worried about?” Zra said to me when some older male colleagues, in an effort to ingratiate themselves to us, revealed that we would be dedicating our first year to this effort. “Haven’t you inherited that anecdote about the Marshall’s guts?” | — Да тебе-то, черт возьми, чего волноваться? — сказала Зора, когда некоторые наши приятели со старших курсов, желая понравиться и снискать нашу благодарность, объяснили нам, что в течение первого курса мы непременно должны найти способ угодить Мике Тесаку. — Ведь ты получила от деда чудное наследство в виде той истории о кишках маршала! |
| We learned very quickly that nepotism was one of the many ways you did not want to be known to Mia the Cleaver. You did not want to be the perpetrator of some medical disaster, some self-defeating spectacle or slip of the tongue that made you look like an idiot rather than a respectable person for whom a steady influx of cadavers would pave a path to miracles. You did not want to be known for the kind of insolence to your predecessors that Zra carried around our first semester. In a cavalier bid to secure future connections, Zra had beaten eight hundred applicants to win a much-lauded internship with the Department of Genetics. To say that the position was lowly would be an understatement; her duties included mopping the floors. Her fifth morning on the job, carrying a box of files from the storage room, she ran into a rickety old man who was shuffling down the hall toward her, and who stopped her to suggest that she should put her excellent hips in a skirt, because pants indicated that she was too forward. Zra, towering over the old man with a file box she probably considered dropping on his head, responded with: “Don’t be so fucking provincial.” Of course, the old man was the Chair of Genetics, and she spent the rest of the semester filing paperwork in the basement while the pandemic news of her insolence spread throughout the University, abetted by a fifth-year assistant who began producing DON’T BE SO FUCKING PROVINCIAL T-shirts, which made a killing at the October fund-raiser. | Однако мы очень быстро усвоили, что непотизм — далеко не лучший способ понравиться Мике. Также нельзя было выделяться за счет хотя бы малейших врачебных ошибок — Мика счел бы это преступлением, — не устраивать никаких представлений даже в порядке самозащиты, не допускать оговорок, пусть и нечаянных, из-за которых вы могли показаться полной идиоткой, а не уважаемым человеком, для которого еженедельный доступ к трупу непременно вымостит дорогу к истинным чудесам медицины. Нельзя было обретать известность в студенческой среде за счет оскорбительного высокомерия по отношению к вашим предшественникам, а именно так Зора и вела себя в течение всего первого семестра. В кавалерийской атаке, стремясь обеспечить в будущем полезные связи, она обскакала восемьсот претендентов на место интерна на кафедре генетики. Сказать, что в этом оказалось весьма мало чести — значит не сказать ничего. В основном в обязанности Зоры входило мытье полов. Но дело в том, что примерно на пятое утро своей службы на этой кафедре она несла из кладовой коробку с файлами и в коридоре налетела на какого-то хилого старикашку, который, шаркая ногами, шел ей навстречу. Дедуля остановил ее и предложил облечь весьма соблазнительные бедра в юбку, потому что штаны, с его точки зрения, делали мою подругу чересчур современной. Зора, возвышаясь над этим старикашкой с коробкой в руках, которую она, вполне возможно, готова была обрушить ему на голову, ответила так: «Ох, да не будьте вы таким траханым провинциалом!» Разумеется, старикашка оказался заведующим той самой кафедры генетики, а Зоре пришлось весь семестр торчать в подвале, разбирая бумажки. Слухи о ее возмутительно наглом поведении тем временем распространялись по университету со скоростью пандемии, чему весьма способствовал один пятикурсник, который даже выпустил майки с надписью «НЕ БУДЬТЕ ТАКИМ ТРАХАНЫМ ПРОВИНЦИАЛОМ!» Между прочим, благотворительная распродажа этих маек в октябре во время сборов в фонд добровольных пожертвований побила все рекорды. |
random book preview
(Obreht Tea, "The Tigers Wife")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |